Габриеле Д Аннунцио by pengtt

VIEWS: 25 PAGES: 89

									                           ПОЭТИЧЕСКАЯ СТРАНИЧКА

      В этой рубрике представлены «имперские», шуточные, лирические,
публицистические и др. стихи:
      А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова, А.С. Хомякова, Вл. Соловьева К.Н. Леонтьева,
Ф. Тютчева, М. Волошина, А. Блока, В. Брюсова, В. Пуришкевича, И. Северянина, А.
Несмелова, Н. Туроверова, А. Эйснера, Э. Лимонова, Л. Гумилева, Ф. Ницше, Э. Паунда, Т.
Элиота, Р. Киплинга, Ш. Бодлера и многих других поэтов на русском, французском,
английском языках.
      Мало кто обращает внимание на эту интересную «грань» общественно-
политической мысли.


      А.С Хомяков

      России

«Гордись! - льстецы тебе сказали. -
Земля с увенчанным челом,
Земля несокрушимой стали,
Полмира взявшая мечом!
Пределов нет твоим владеньям,
И, прихотей твоих раба,
Внимает гордым повеленьям
Тебе покорная судьба.
Красны степей твоих уборы,
И горы в небо уперлись,
И как моря твои узоры...»
Не верь, не слушай, не гордись!
Пусть рек твоих глубоки волны,
Как волны синие морей,
И недра гор алмазов полны,
И хлебом пышен тук степей;
Пусть пред твоим державным блеском
Народы робко клонят взор
И семь морей неполным плеском
Тебе поют хвалебный хор;
Пусть далеко грозой кровавой
Твои перуны пронеслись -
Всей этой силой, этой славой,
Всем этим прахом не гордись!
Грозней тебя был Рим великий,
Царь семихолмного хребта,
Железных сил и воли дикой
Осуществленная мечта;
И нестерпим был огнь булата
В руках алтайских дикарей;
И вся зарылась в груды злата
Царица Западных морей.
И что же Рим? И где монголы?
И, скрыв в груди предсмертный стон,
Кует бессильные крамолы
Дрожа над бездной, Альбион!
Бесплоден всякой дух гордыни,
Неверно злато, сталь хрупка,
Но крепок ясный мир святыни,
Сильна молящихся рука!
И вот за то, что ты смиренна,
Что в чувстве детской простоты,
В молчанье сердца сокровенна,
Глагол творца прияла ты, -
Тебе он дал свое призванье,
Тебе он светлый дал удел:
Хранить для мира достоянье
Высоких жертв и чистых дел:
Хранить племен святое братство,
Любви живительный сосуд,
И веры пламенной богатство,
И правду, и бескровный суд.
Твое все то, чем дух святится,
В чем сердцу слышен глас небес,
И чем жизнь грядущих дней таиться,
Начало славы и чудес!..
О, вспомни свой удел высокий!
Былое в сердце воскреси
И в нем сокрытого глубоко
Ты духа жизни допроси!
Внимай ему - и, все народы
Обняв любовию своей,
Скажи им таинство свободы,
Сиянье веры им пролей!
И станешь в славе ты чудесной
Превыше всех земных Сынов,
Как этот синий свод небесный -
Прозрачный вышнего покров!

                   Осень 1839 года


      А.С Хомяков

      России

Тебя призвал на брань святую,
Тебя Господь наш полюбил,
Тебе дал силу роковую,
Да сокрушить ты волю злую
Слепых, бездумных, буйных сил.

Вставай, страна моя родная,
За братьев! Бог тебя зовет
Чрез волны гневного Дуная,
Туда, где землю огибая,
Шумят струи Эгейских вод.

Но помни: быть орудьем Бога
Земным созданьям тяжело.
Своих рабов он судит строго,
А на тебя, Увы! Как много
Грехов ужасных налегло!

В судах черна неправдой черной
И игом рабства клеймена;
Безбожной мести, лжи тлетворной,
И лени мертвой и позорной,
И всякой мерзости полна!

О, недостойная избранья,
Ты избрана! Скорей омой
Себя водою покаянья,
Да ром двойного наказанья
Не грянет над твоей главой!

С душой коленопреклоненной,
С главой, лежащею в пыли,
Молись молитвою растленной
Елеем плача исцели!

И встань потом, верна признанью,
И бросься в пыл кровавых сеч!
Борись за братьев крепкой бранью,
Держи стяг божий крепкой дланью,
Рази мечом - то божий меч!

                   23 марта 1854 года



      А.С.Пушкин

(ИЗ ПИНДЕМОНТИ)
Не дорого ценю я громкие права,
От коих не одна кружится голова.
Я не ропщу о том, что отказали боги
Мне в сладкой участи оспоривать налоги
Или мешать царям друг с другом воевать;
И мало горя мне, свободно ли печать
Морочит олухов, иль чуткая цензура
В журнальных замыслах стесняет балагура.
Все это, видите ль, слова, слова, слова
Иные, лучшие, мне дороги права;
Иная, лучшая, потребна мне свобода:
Зависеть от царя, зависеть от народа —
Не все ли нам равно? Бог с ними.
Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья.
Вот счастье! вот права...
1
    Hamlet.
         5 июля 1836 г.




А.С.Пушкин.
Клеветникам России


О чем шумите вы, народные витии?
Зачем анафемой грозите вы России?
Что возмутило вас? волнения Литвы?
Оставьте: это спор славян между собою,
Домашний, старый спор, уж взвешенный судьбою,
Вопрос, которого не разрешите вы.

Уже давно между собою
Враждуют эти племена;
Не раз клонилась под грозою
То их, то наша сторона.
Кто устоит в неравном споре:
Кичливый лях иль верный росс?
Славянские ль ручьи сольются в русском море?
Оно ль иссякнет? вот вопрос.

Оставьте нас: вы не читали
Сии кровавые скрижали;
Вам непонятна, вам чужда
Сия семейная вражда;
Для вас безмолвны Кремль и Прага;
Бессмысленно прельщает вас
Борьбы отчаянной отвага —
И ненавидите вы нас...
За что ж? ответствуйте: за то ли,
Что на развалинах пылающей Москвы
Мы не признали наглой воли
Того, под кем дрожали вы?
За то ль, что в бездну повалили
Мы тяготеющий над царствами кумир
И нашей кровью искупили
Европы вольность, честь и мир?

Вы грозны на словах — попробуйте на деле!
Иль старый богатырь, покойный на постели,
Не в силах завинтить свой измаильский штык?
Иль русского царя уже бессильно слово?
Иль нам с Европой спорить ново?
Иль русский от побед отвык?
Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды,
От финских хладных скал до пламенной Колхиды,
От потрясенного Кремля
До стен недвижного Китая,
Стальной щетиною сверкая,
Не встанет русская земля?..
Так высылайте ж нам, витии,
Своих озлобленных сынов:
Есть место им в полях России,
Среди нечуждых им гробов.
16 августа 1831 г.




      А.С.Пушкин
Бородинская годовщина


Великий день Бородина
Мы братской тризной поминая,
Твердили: «Шли же племена,
Бедой России угрожая;
Не вся ль Европа тут была?
А чья звезда ее вела!..
Но стали ж мы пятою твердой
И грудью приняли напор
Племен, послушных воле гордой,
И равен был неравный спор.

И что ж? свой бедственный побег,
Кичась, они забыли ныне;
Забыли русский штык и снег,
Погребший славу их в пустыне.
Знакомый пир их манит вновь —
Хмельна для них славянов кровь;
Но тяжко будет им похмелье;
Но долог будет сон гостей
На тесном, хладном новоселье,
Под злаком северных полей!

Ступайте ж к нам: вас Русь зовет!
Но знайте, прошеные гости!
Уж Польша вас не поведет:
Через ее шагнете кости!..»
Сбылось — и в день Бородина
Вновь наши вторглись знамена
В проломы падшей вновь Варшавы;
И Польша, как бегущий полк,
Во прах бросает стяг кровавый —
И бунт раздавленный умолк.
В боренье падший невредим;
Врагов мы в прахе не топтали;
Мы не напомним ныне им
Того, что старые скрижали
Хранят в преданиях немых;
Мы не сожжем Варшавы их;
Они народной Немезиды
Не узрят гневного лица
И не услышат песнь обиды
От лиры русского певца.

Но вы, мутители палат,
Легкоязычные витии,
Вы, черни бедственный набат,
Клеветники, враги России!
Что взяли вы?.. Еще ли росс
Больной, расслабленный колосс?
Еще ли северная слава
Пустая притча, лживый сон?
Скажите: скоро ль нам Варшава
Предпишет гордый свой закон?

Куда отдвинем строй твердынь?
За Буг, до Ворсклы, до Лимана?
За кем останется Волынь?
За кем наследие Богдана?
Признав мятежные права,
От нас отторгнется ль Литва?
Наш Киев дряхлый, златоглавый,
Сей пращур русских городов,
Сроднит ли с буйною Варшавой
Святыню всех своих гробов?

Ваш бурный шум и хриплый крик
Смутили ль русского владыку?
Скажите, кто главой поник?
Кому венец: мечу иль крику?
Сильна ли Русь? Война, и мор,
И бунт, и внешних бурь напор
Ее, беснуясь, потрясали —
Смотрите ж: всѐ стоит она!
А вкруг ее волненья пали —
И Польши участь решена...

Победа! сердцу сладкий час!
Россия! встань и возвышайся!
Греми, восторгов общий глас!..
Но тише, тише раздавайся
Вокруг одра, где он лежит,
Могучий мститель злых обид,
Кто покорил вершины Тавра,
Пред кем смирилась Эривань,
Кому суворовского лавра
Венок сплела тройная брань.

Восстав из гроба своего,
Суворов видит плен Варшавы;
Вострепетала тень его
От блеска им начатой славы!
Благословляет он, герой,
Твое страданье, твой покой,
Твоих сподвижников отвагу,
И весть триумфа твоего,
И с ней летящего за Прагу
Младого внука своего.


       5 сентября 1831 г.

А.С.Пушкин

На Стурдзу

Холоп венчанного солдата,
Ты стоишь лавров Герострата
Иль смерти немца Коцебу.
А впрочем - мать твою е…!

1819

       М.Ю. Лермонтов

       ПРЕДСКАЗАНИЕ

Настанет год, России черный год,
Когда царей корона упадет;
Забудет чернь к ним прежнюю любовь,
И пища многих будет смерть и кровь;
Когда детей, когда невинных жен
Низвергнутый не защитит закон;
Когда чума от смрадных, мертвых тел
Начнет бродить среди печальных сел,
Чтобы платком из хижин вызывать,
И станет глад сей бедный край терзать;
И зарево окрасит волны рек:
В тот день явится мощный человек,
И ты его узнаешь – и поймешь,
Зачем в руке его булатный нож:
И горе для тебя! – твой плач, твой стон
Ему тогда покажется смешон;
И будет все ужасно, мрачно в нем,
Как плащ его с возвышенным челом.

1830 год.

       Леонтьев К.Н.
      Из письма Михаилу Хитрово
      от 9 октября 1867 года

«Воззри в леса на бегемота,
Что мною сотворен с тобой,
Колючий терн его охота
Безвредно попирать ногой.
Как верви, сплетены в нем жилы,
В нем ребра, как литая медь.
Кто может рог его сотреть?

      Валерий Брюсов

То в этой распре роковое,
То выше бренной жажды слав,
Что нет греха на слитых в бое:
Мы правы — и противник прав.
Свершая воли вековые,
Их труд подъяв на рамена,
Не может уступать Россия —
Торжествовать она должна!
А ты, народ иного Рока,
Ты, ветхих стран передовой,
Ты, став бойцом за жизнь Востока,
Лишь выполняешь подвиг свой!
Но все же, пав в борьбе упорной,
Весь мир напрасно обагря,
Запомни сильный: не позорно
Пасть от руки богатыря.

Август 1904




      Валерий Брюсов


Крепись, о Русь, под шум ненастий.
Гроза грозит не в первый раз.
Ломал и в прошлом ветер снасти,
Но Бог помог и Кормчий спас.
И Ты, кто ныне у кормила!
К Тебе одна мольба певца:
Какая б буря ни грозила, —
Бороться с нею до конца!
Нам благовестье — образ славный
Того, кто, путь определи
Средь горших гроз, дал «бег державный
Корме родного корабля»!

9 августа 1904

      Валерий Брюсов
      Проснувшийся Восток

Все, что здесь доступно оку, Спит, покой ценя.
                                 М. Лермонтов

Не гул ли сумрачной Цусимы
Сон древней грезы разбудил?
Не встал ли бурей — недвижимый
В святом оцепененья Нил?
Горят огни, клубятся дымы
Над миром вековых могил.
Кто это? призраки былого?
Сонм беспокойных мертвецов?
Полк самозванцев? или снова
Играет кровь иных веков
И состязанья мирового
Багряный пир уже готов?
Царь Александр перед Пенджабом,
Трофеи Красса у парфян,
Мартелл, не сломленный арабом,
И под Москвой татарский стан, —
Все было лишь намеком слабым
Грядущих битв, жестоких ран!
Мы вскормлены у разных грудей,
Единой матери сыны.
Того, кто мчится на верблюде,
Не наши колыхают сны,
И не о нашем молят чуде,
В час боя, рыцари Луны.
Им чуждо то, что нам священно,
Они не знали наших слез;
А мы смеялись дерзновенно
Над прелестью ширазских роз.
И розни сумрак — неизменно —
С веками все густел и рос.
Нам слишком поздно или рано
Мечтать о мире! Но пора
Завидеть тени урагана
В дали, безоблачной вчера.
Встает зловещий пар тумана,
Чернеет грозный дым костра.
Вы все, учившие Гомера!
Приявшие, что дал нам Рим!
Над кем одна сияла вера
Лучом таинственным своим! —
Смотрите: древняя Химера
Дыханьем дышит огневым.
За все, что нам вещала лира,
Чем глаз был в красках умилен,
За лики гордые Шекспира,
За Рафаэлевых мадонн, —
Должны мы стать на страже мира,
Заветного для всех времен!
1911

       Валерий Брюсов

       Туркам

Довольно! Больше мы не спорим,
Какое право есть у вас.
Мы навсегда трудом и горем
Приобрели права над морем,
Чей брег — Таврида и Кавказ!
Оно должно остаться нашим, —
Его простор, его врата!
Из края, где мы» плугом пашем,
Пасем стада, ветрянкой машем,
Как может дверь быть заперта?
Кто вы, что пятый век надменно
Держать хотите эту дверь?
Мы гнули вас грозой военной,
Вы мстили хитростью презренной...
Нет места хитростям теперь!
Довольно! Грудью исполинской
Вздыхает русский богатырь.
Ступив ногой на камень финский,
Он стал другой на Понт Эвксинский
И грозно озирает ширь.

21 -22 марта 1915




       Валерий Брюсов


       К Варшаве


Ужели мало жертв обильных,
Великих жертв? Но грозен враг.
И снова твердым шагом сильных
Чуть-чуть отходит русский стяг.
Чуть-чуть! Но дерзок над Варшавой
Немецких монопланов лет;
Гром орудийный за заставой
Гласит: «Ганнибал у ворот!»
Штыки враждебные нависли
Над городом со всех сторон,
И алой зыбью в желтой Висле
Огонь биваков отражен.
Нет, нет, мы не допустим плена
Ее зеленых берегов!
Не склонишь, польская Сирена,
Ты рук под тяжестью оков!
Враг не войдет надменным строем
В твои сады и в цитадель!
Мы ликований не удвоим
Орды, разграбившей Брюссель!
Ты нам доверилась, как дева,
Нас утешая в дни войны,
И мы, мечом святого гнева,
Тебя оборонить — должны!

Варшава. Октябрь 1914

      Валерий Брюсов

Во дни великого страдания,
Когда любой рассвет — кровав,
Тебе я приношу, Германия,
Венец непобежденных спав.
Да сковывает немота уста
Тех, кто забудет в этот день
Творца, изваявшего Фауста,
Елены вызвавшего тень!
Союз народов! Bone coete!*
Гласи: «да торжествует Гете!»

*общий крут, единение (лат.):


      Валерий Брюсов

У райских врат, где ждут восторги
Тех, кто, живя, добро творил,
Стоит с копьем святой Георгий
И Вождь Небесный — Михаил.
И вот, страданья покидая
И вечной истиной дыша,
Испуганно к преддверью Рая
Взнеслась безвестная душа.
— Ты кто? — Я был солдат, не боле!
Нас Царь позвал, и я пошел,
Да в галицийском чистом поле
Могилу братскую обрел.
Но взор Божественный приметил
Над сердцем у пришельца крест,
И вот Георгий, горд и светел,
Раскрыл врата священных мест.
Предстал второй. — А ты откуда?
— Я пал, где был когда-то Ван,
А ныне — диких камней груда...
— Будь так же славой осиян.
Приходит третий. — У Вердена
Был газами отравлен я.
Взят в плен был и не вынес плена.
— Входи во славу бытия.
Вот два француза из Шампани;
Британец, юный офицер;
Убитый на аэроплане,
Вот итальянец, барсельер.
Вот сербы, наклоняя спины,
И вдруг, со дна глухих морей,
Погибших от жестокой мины
Семья морских богатырей.
И, наклоняя лик печальный,
Святой Георгий, строг и нем,
Пред поздней мессой погребальной
Вскрывает быстро свой Эдем.
И вот еще другие. — Кто вы?
— Мы — немцы. Нас осилил враг.
Но мы, спокойно и сурово,
Отстаиваем каждый шаг.
Еще печальней лик святого,
Уже безрадостный теперь,
Для пришлеца с земли он снова
Эдемскую вскрывает дверь.
Но слышен голос Михаила:
— Иль ты для всех откроешь вход?
Припомни, мы здесь лишь на время,
Что скажет Петр, ключарь ворот?
Но мы свои <...> правим, —
В ответ Георгий, — мне ль судить?
Кто <чище> нас, да будет в <славе>,
А я не вправе разделить.
— Так всех ты встретишь?
— Я не знаю. Быть может, лишь скажу одно —
Закроет дверь... Не я, <Предвечный>
Да судит <…> его.
И вдруг опять, и быстр, и светел,
Он снова растворил врата —
С земли взносилась — он заметил —
Двух сербов дружная чета.

1915 – 1916

Стихотворение не окончено и не отделано. Печатается по черновому автографу; предпо-
ложительные чтения в угловых скобках; пропуски (отточия в угловых скобках) соответствуют
пропускам в автографе (прим, публикатора).
ИСТОЧНИКИ ТЕКСТОВ: «То в этой распре роковое...», «Крепись, о Русь, под шум ненастий...», «У
райских врат, где ждут восторги...» — автографы, хранящиеся в отделе рукописей
Государственной библиотеки России (публикуются впервые). «Проснувшийся Восток» — Валерий
Брюсов. Зеркало теней. М., 1912; «Туркам» — Валерий Брюсов. Семь цветов радуги. М., 1916; «К
Варшаве» — «Русская мысль», 1914, 10; «Во дни великого страдания...» — Валерий Брюсов.
Избранные стихи. М. — Л., 1933. Авторские датировки сохранены. Датировки и конъектуры
публикатора — в угловых скобках. Опубликовано Василием МОЛОДЯКОВЫМ. В журнале «Наш
современник» № 3, 1993. С. 119-121.
      Валерий Брюсов

             Скифы

Если б некогда гостем я прибыл
К вам, мои отдалѐнные предки, -
Вы собратом гордиться могли бы,
Полюбили бы взор мой меткий...
Словно с детства я к битвам приучен!
Всѐ в раздолье степей мне родное!
И мой голос верно созвучен
С оглушительным бранным воем.
Из пловцов окажусь я лучшим,
Обгоню всех юношей в беге;
Ваша дева со взором жгучим
Заласкает меня ночью в телеге...
Я буду как все - и особый.
Волхвы меня примут как сына.
Я сложу им песню для пробы.
Но от них уйду я в дружину.
Гей вы! слушайте, вольные волки!
Повинуйтесь жданному кличу!
У коней развеваются чѐлки,
Мы опять летим на добычу.

             Брюсов В.
Мы ужасали дикой волей мир...
Мы - те, об ком шептали в старину,
С невольной дрожью, эллинские мифы:
Народ, взлюбивший буйство и войну,
Сыны Геракла и Ехидны, - скифы.
Вкруг моря Чѐрного, в пустых степях,
Как Демоны, мы облетали быстро,
Являясь вдруг, чтоб сеять всюду страх:
К верховьям Тигра иль к низовьям Истра...
Лелеяли нас вьюга и мороз;
Нас холод влѐк в метельный вихрь событий;
Ножом вино рубили мы, волос
Замѐрзших звякали льдяные нити!
Наш верный друг, учитель мудрый наш,
Вино ячменное живило силы:
Мы мчались в бой под звоны медных чаш
На поясе, и с ними шли в могилы.
Дни битв, охот и буйственных пиров,
Сменяясь, облик создавали жизни...
Как было весело колоть рабов,
Пред тем, как зажигать костѐр на тризне!..
Иль, окружив сурового жреца,
Держа в руке высоко факел дымный,
Мы, в пляске ярой, пели без конца
Неистово - восторженные гимны!
      Бальмонт Константин
             Скифы
Мы блаженные сонмы свободно кочующих скифов,
Только воля одна нам превыше всего дорога.
Бросив замок Ольвийский с его изваяньями грифов,
От врага укрываясь, мы всюду настигнем врага.
Нет ни капищ у нас, ни богов, только зыбкие тучи
От востока на запад молитвенным светят лучом.
Только богу войны тѐмный хворост слагаем мы в кучи
И вершину тех куч украшаем железным мечом.
Саранчой мы летим, саранчой на чужое нагрянем,
И бесстрашно насытим мы алчные души свои.
И всегда на врага тетиву без ошибки натянем,
Напитавши стрелу смертоносною желчью змеи.
Налетим, прошумим - и врага повлечѐм на аркане,
Без оглядки стремимся к другой непочатой стране.
Наше счастье - война, наша верная сила - в колчане,
Наша гордость - в незнающем отдыха быстром коне.

      Вл. Соловьев

      Панмонголизм

Панмонголизм! Хоть имя дико,
Но мне ласкает слух оно,
Как бы предвестием великой
Судьбины Божией полно.
Когда в растленной Византии
Остыл Божественный алтарь
И отреклися от Мессии
Иерей и князь, народ и царь, -
Тогда он поднял от Востока
Народ безвестный и чужой,
И под орудьем тяжким рока
Во прах склонился Рим второй.
Судьбою павшей Византии
Мы научиться не хотим,
И все твердят льстецы России:
Ты - третий Рим, ты - третий Рим.
Пусть так! Орудий божьей кары
Запас еще не истощен.
Готовит новые удары
Рой пробудившихся племен.
От вод малайских до Алтая
Вожди с восточных островов
У стен поникшего Китая
Собрали тьмы своих полков.
Как саранча, неисчислимы
И ненасытны, как она,
Нездешней силою хранимы,
Идут на Север племена.
О Русь! забудь былую славу:
Орел двуглавый сокрушен,
И желтым детям на забаву
Даны клочки твоих знамен.
Смирится в трепете и страхе,
Кто мог завет любви забыть...
И третий Рим лежит во прахе,
А уж четвертому не быть.

                   1 октября 1894 года

      А. Блок

      Скифы

             Панмонголизм! Хоть имя дико,
             Но мне ласкает слух оно.

                   Владимир Соловьев

Мильоны - вас. Нас - тьмы, и тьмы, и тьмы.
Попробуйте, сразитесь с нами!
Да, скифы - мы! Да, азиаты - мы,
С раскосыми и жадными очами!
Для вас - века, для нас - единый час.
Мы, как послушные холопы,
Держали щит меж двух враждебных рас
Монголов и Европы!
Века, века ваш старый горн ковал
И заглушал грома лавины,
И дикой сказкой был для вас провал
И Лиссабона, и Мессины!
Вы сотни лет глядели на Восток,
Копя и плавя наши перлы,
И вы, глумясь, считали только срок,
Когда наставить пушек жерла!
Вот - срок настал. Крылами бьет беда,
И каждый день обиды множит,
И день придет - не будет и следа
От ваших Пестумов, быть может!
О, старый мир! Пока ты не погиб.
Пока томишься мукой сладкой,
Остановись, премудрый, как Эдип,
Пред Сфинксом с древнею загадкой!
Россия - Сфинкс. Ликуя и скорбя,
И обливаясь черной кровью.
Она глядит, глядит, глядит в тебя,
И с ненавистью, и с любовью!
Да, так любить, как любит наша кровь.
Никто из вас давно не любит!
Забыли вы, что в мире есть любовь,
Которая и жжет, и губит!
Мы любим все - и жар холодных числ,
И дар божественных видений,
Нам внятно все - и острый галльский смысл,
И сумрачный германский гений...
Мы помним все - парижских улиц ад,
И венецьянские прохлады,
Лимонных рощ далекий аромат,
И Кельна дымные громады...
Мы любим плоть - и вкус ее, и цвет,
И душный, смертный плоти запах...
Виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет
В тяжелых, нежных наших лапах?
Привыкли мы, хватая под уздцы
Играющих коней ретивых,
Ломать коням тяжелые крестцы,
И усмирять рабынь строптивых...
Придите к нам! От ужасов войны
Придите в мирные объятья!
Пока не поздно - старый меч в ножны,
Товарищи! Мы станем - братья!
А если нет, - нам нечего терять,
И нам доступно вероломство!
Века, века - вас будет проклинать
Больное позднее потомство!
Мы широко по дебрям и лесам
Перед Европою пригожей
Расступимся! Мы обернемся к вам
Своею азиатской рожей!
Идите все, идите на Урал!
Мы очищаем место бою
Стальных машин
где дышит интеграл,
С монгольской дикою ордою!
Но сами мы - отныне вам не щит,
Отныне в бой не вступим сами,
Мы поглядим, как смертный бой кипит,
Своими узкими глазами.
Не сдвинемся, когда свирепый гунн
В карманах трупов будет шарить,
Жечь города, и в церковь гнать табун,
И мясо белых братьев жарить!..
В последний раз - опомнись, старый мир!
На братский пир труда и мира,
В последний раз на светлый братский пир
Сзывает варварская лира!

                   30 января 1918 года


НИКОЛАЙ ГУМИЛЕВ


Наступление

Та страна, что могла быть раем,
Стала логовищем огня,
Мы четвертый день наступаем,
Мы не ели четыре дня.
Но не надо яства земного
В этот страшный и светлый час,
Оттого, что Господне слово
Лучше хлеба питает нас.
И залитые кровью недели
Ослепительны и легки,
Надо мною рвутся шрапнели,
Птиц быстрей взлетают клинки.
Я кричу, и мой голос дикий,
Это медь ударяет в медь,
Я носитель мысли великой,
Не могу, не могу умереть.
Словно молоты громовые
Или воды гневных морей,
Золотое сердце России
Мерно бьется в груди моей.
И так сладко рядить Победу,
Словно девушку, в жемчуга,
Проходя по дымному следу
Отступающего врага.


ОДА Д'АННУНЦИО

К его выступлению в Генуе

Опять волчица на столбе
Рычит в огне багряных светов...
Судьба Италии — в судьбе
Ее торжественных поэтов.

Был Августов высокий век,
И золотые строки были;
Спокойней величавых рек,
С ней разговаривал Виргилий.

Был век печали; и тогда,
Как враг в ее стучался двери,
Бежал от мирного труда
Изгнанник бледный, Алигьери.

Униженная до конца,
Страна, веселием объята,
Короновала мертвеца
В короновании Торквата.

И в дни прекраснейшей войны,
Которой кланяюсь я земно,
К которой завистью полны
И Александр и Агамемнон,

Когда все лучшее, что в нас
Таилось скупо и сурово,
Вся сила духа, доблесть рас,
Свои разрушило оковы —

Слова: «Встает великий Рим,
Берите ружья, дети горя...» —
Грозней громов; внимая им,
Толпа взволнованнее моря.

А море синей пеленой
Легло вокруг, как мощь и слава
Италии, как щит святой
Ее стариннейшего права.

А горы стынут в небесах,
Загадочны и незнакомы,
Там зреют молнии в лесах,
Там чутко притаились громы.

И, конь, встающий на дыбы,
Народ поверил в правду света,
Вручая страшные судьбы
Рукам изнеженным поэта.

И все поют, поют стихи
О том, что вольные народы
Живут, как образы стихий,
Ветра, и пламени, и воды.

ХХХХХХХХХХХ

Этот город воды, колоннад и мостов,
Верно, снился тому, кто, сжимая виски,
Упоительный опиум странных стихов,
Задыхаясь, вдыхал после ночи тоски.
В освещенных витринах горят зеркала,
Но по улицам крадется тихая темь,
А колонна крылатого льва подняла,
И гиганты на башне ударили семь.
На соборе прохожий еще различит
Византийских мозаик торжественный блеск
И услышит, как с темной лагуны звучит
Возвращаемый медленно волнами плеск.


У КАМИНА

Наплывала тень... Догорал камин,
Руки на груди, он стоял один,

Неподвижный взор устремляя вдаль,
Горько говоря про свою печаль:

«Я пробрался в глубь неизвестных стран
Восемьдесят дней шел мой караван;

Цепи грозных гор, лес, а иногда
Странные вдали чьи-то города.
И не раз из них в тишине ночной
В лагерь долетал непонятный вой.

Мы рубили лес, мы копали рвы,
Вечерами к нам подходили львы.

Но трусливых душ не было меж нас,
Мы стреляли в них, целясь между глаз.

Древний я отрыл храм из-под песка,
Именем моим названа река,

И в стране озер пять больших племен
Слушались меня, чтили мой закон.

Но теперь я слаб, как во власти сна,
И больна душа, тягостно больна;

Я узнал, узнал, что такое страх,
Погребенный здесь в четырех стенах;

Даже блеск ружья, даже плеск волны
Эту цепь порвать ныне не вольны...»

И, тая в глазах злое торжество,
Женщина в углу слушала его.

ДЕВОЧКА

Временами, не справясь с тоскою
И не в силах смотреть и дышать,
Я, глаза закрывая рукою,
О тебе начинаю мечтать.
Не о девушке тонкой и томной,
Как тебя увидали бы все,
А о девочке тихой и скромной,
Наклоненной над книжкой Мюссе.
День, когда ты узнала впервые,
Что есть Индия — чудо чудес,
Что есть тигры и пальмы святые,—
Для меня этот день не исчез.
Иногда ты смотрела на море,
А над морем сходилась гроза.
И совсем настоящее горе
Застилало туманом глаза.
Почему по прибрежьям безмолвным
Не взноситься дворцам золотым?
Почему по светящимся волнам
Не приходит к тебе серафим?
И я знаю, что в детской постели
Не спалось вечерами тебе.
Сердце билось, и взоры блестели,
О большой ты мечтала судьбе.
Утонув с головой в одеяле,
Ты хотела стать солнца светлей,
Чтобы люди тебя называли
Счастьем, лучшей надеждой своей.
Этот мир не слукавил с тобою,
Ты внезапно прорезала тьму,
Ты явилась слепящей звездою,
Хоть не всем — только мне одному.
Но теперь ты не та, ты забыла
Все, чем в детстве ты думала стать.
Где надежда? Весь мир — как могила.
Счастье где? Я не в силах дышать.
И, таинственный твой собеседник,
Вот я душу мою отдаю
За твой маленький детский передник,
За разбитую куклу твою.


СОЕДИНЕНИЕ

Луна восходит на ночное небо
И, светлая, покоится влюбленно.

По озеру вечерний ветер бродит,
Целуя осчастливленную воду.

О, как божественно соединенье
Извечно созданного друг для друга!

Но люди, созданные друг для друга,
Соединяются, увы, так редко.


Она

Я знаю женщину: молчанье,
Усталость горькая от слов
Живет в таинственном мерцанье
Ее расширенных зрачков.
Ее душа открыта жадно
Лишь медной музыке стиха,
Пред жизнью дальней и отрадной
Высокомерна и глуха.
Неслышный и неторопливый,
Так странно плавен шаг ее,
Нельзя назвать ее красивой,
Но в ней все счастие мое.
Когда я жажду своеволий
И смел и горд — я к ней иду
Учиться мудрой сладкой боли
В ее истоме и бреду.
Она светла в часы томлений
И держит молнии в руке,
И четки сны ее, как тени
На райском огненном песке.
Рабочий

Он стоит пред раскаленным горном,
Невысокий старый человек.
Взгляд спокойный кажется покорным
От миганья красноватых век.
Все товарищи его заснули,
Только он один еще не спит,
Все он занят отливаньем пули,
Что меня с землею разлучит.
Кончил, и глаза повеселели.
Возвращается. Блестит луна.
Дома ждет его в большой постели
Сонная и теплая жена.
Пуля, им отлитая, просвищет
Над седою, вспененной Двиной,
Пуля, им отлитая, отыщет
Грудь мою, она пришла за мной.
Упаду, смертельно затоскую,
Прошлое увижу наяву,
Кровь ключом захлещет на сухую,
Пыльную и мятую траву.
И Господь воздаст мне полной мерой
За недолгий мой и горький век.
Это сделал в блузе светло-серой
Невысокий старый человек.

Александр Блок


Я не предал белое знамя,
Оглушенный криком врагов,
Ты прошла ночными путями,
Мы с тобой — одни у валов.

Да, ночные пути, роковые,
Развели нас и вновь свели,
И опять мы к тебе, Россия,
Добрели из чужой земли.

Крест и насыпь могилы братской,
Вот где ты теперь, тишина!
Лишь щемящей песни солдатской
Издали несется волна.

А вблизи — все пусто и немо,
В смертном сне — враги и друзья.
И горит звезда Вифлеема
Так светло, как любовь моя.

1914
             3. Н. Гиппиус

Рожденные в года глухие
Пути не помнят своего.
Мы    дети страшных лет России —
Забыть не в силах ничего.

Испепеляющие годы!
Безумья ль в вас, надежды ль весть?
От дней войны, от дней свободы —
Кровавый отсвет в лицах есть.

Есть немота — то гул набата
Заставил заградить уста.
В сердцах, встревоженных когда-то,
Есть роковая пустота.

И пусть над нашим смертным ложем
Взовьется с криком воронье, —
Те, кто достойней, Боже, Боже,
Да узрят Царствие Твое!

1914


ХХХХХХХХХХХХ


Девушка пела в церковном хоре
О всех усталых в чужом краю,
О всех кораблях, ушедших в море,
О всех забывших радость свою.

Так пел ее голос, летящий в купол,
И луч сиял на белом плече,
И каждый из мрака смотрел и слушал,
Как белое платье пело в луче.

И всем казалось, что радость будет,
Что в тихой заводи все корабли,
Что на чужбине усталые люди
Светлую жизнь себе обрели.

И голос был сладок, и луч был тонок,
И только высоко, у Царских Врат,
Причастный Тайнам, - плакал ребенок
О том, что никто не придет назад.

ХХХХХХХХХХХХХХ

Я пригвожден к трактирной стойке.
Я пьян давно. Мне все - равно.
Вон счастие мое – на тройке
В сребристый дым унесено…

Летит на тройке, потонуло
В снегу времен, в дали веков…
И только духу захлестнуло
Сребристой мглой из-под подков…

В глухую темень искры мечет,
От искр всю ночь, всю ночь светло…
Бубенчик под дугой лепечет
О том, что счастие прошло…

И только сбруя золотая
Всю ночь видна… Всю ночь слышна…
А ты, душа… душа глухая…
Пьяным пьяна… пьяным пьяна…


Владислав Дворжецкий

Голые камни
На чужом берегу…
Купола,
       минареты,
              мечети…
Для чего?
От кого
Стерегут?
День за днем,
От рассвета
К рассвету…
Воспаленных глаз
Свинцовая боль.
Холод.
Память.
Бред.
И я знаю,
Не спорь,
Там стоит
До сих пор
В генеральской шинели
Скелет…


      Алексей Эйснер

(Эйснер Алексей Владимирович /1905-1984/ - поэт. Отец – киевский губернский архитектор,
мать – дочь губернатора Чернигова. С 1915 учился в 1 Кадетском корпусе. Эмигрировал в
1920. Жил в Праге, с 1930 в Париже. Зарабатывал на жизнь мытьем окон. Воевал в Испании
на стороне республиканцев. В 1940 вернулся в СССР. Арестован. Более 16 лет провел в
лагерях. С 1957 жил в Москве).


      Конница
Толпа подавит вздох глубокий,
И оборвется женский плач,
Когда, надув свирепо щеки,
Поход сыграет штаб-трубач
Легко вонзятся в небо пики
Чуть заскрежещут стремена
И кто-то двинет жестом диким
Твои, Россия, племена.
И воздух станет пьян и болен,
Глотая жадно шум знамен,
И гром московских колоколен,
И храп коней, и сабель звон
Но вот - леса, поля и села,
Довольный рев мужицких толп.
Свистя, сверкнул палаш тяжелый.
И рухнул пограничный столб…
Греми, суворовская слава!
Глухая жалость, замолчи
Несет привычная Варшава
На черном бархате ключи…
А бледным утром - в стремя снова
Уж конь напоен, сыт и чист
И снова нежно и сурово
Зовѐт в далекий путь горнист.
И долго будет Польша в страхе.
И будет долго петь труба, -
Но вот уже в крови и прахе
Лежат немецкие хлеба.
Не в первый раз пылают храмы
Угрюмой, сумрачной земли,
Не в первый раз Берлин упрямый
Чеканит русские рубли.
На пустырях растѐт крапива
Из человеческих костей,
И варвары баварским пивом
Усталых поят лошадей.
И пусть покой солдатам снится,
Рожок зовет: на бой, на бой!
И на французские границы
Полки уводит за собой.
Плывут багровые знамѐна.
Грохочут бубны. Кони ржут.
Летят цветы. И эскадроны.
За эскадронами идут.
Они и в зной, и в непогоду,
Телами засыпая рвы,
Несли желанную свободу
Из белокаменной Москвы.
И в искушенных парижанках
Кровь закипает, как вино,
От пулеметов на тачанках,
От глаз кудлатого Махно.
Пал синий вечер на бульвары
Ещѐ звучат команд слова.
Уж поскакали кашевары
В Булонский лес рубить дрова.
А в упоительном Версале
Журчанье шпор, чужой язык.
В камине на бараньем сале
Чадит на шомполах шашлык…
Стучит обозная повозка.
В прозрачном Лувре свет и крик
И перед Венерою Милосской
Застыл загадочный калмык
Очнись, блаженная Европа,
Стряхни покой с красивых век, -
Страшнее труса и потопа
Далекой Азии набег.
Молитесь, толстые прелаты,
Мадонне розовой своей,
Молитесь! – Русские солдаты
Уже седлают лошадей.

                    1952 год


АЛЕКСЕЙ ЭЙСНЕР

Надвигается осень. Желтеют кусты.
И опять разрывается сердце на части...
Человек начинается с горя. А ты
Простодушно хранишь мотыльковое счастье.

Человек начинается с горя. Смотри,
Задыхаются в нем парниковые розы.
А с далеких путей в ожиданье зари
О разлуке ревут по ночам паровозы.

Человек начинается... Нет. Подожди.
Никакие слова ничему не помогут.
За окном тяжело зашумели дожди.
Ты, как птица к полету, готова в дорогу.

А в лесу расплываются наши следы,
Расплываются в памяти бледные страсти —
Эти бедные бури в стакане воды...
И опять разрывается сердце на части.

Человек начинается... Кратко. С плеча.
До свиданья. Довольно. Огромная точка...
Небо, ветер и море. И чайки кричат
И с кормы кто-то жалобно машет платочком.

Уплывай. Только черного дыма круги.
Расстоянье уже измеряется веком...
Разноцветное счастье свое береги, —
Ведь когда-нибудь станешь и ты человеком.
Зазвенит и рассыплется мир голубой,
Белоснежное горло как голубь застонет,
И полярная ночь поплывет над тобой,
И подушка в слезах, как Титаник, потонет.

Но уже, погружаясь в арктический лед,
Навсегда холодеют горячие руки.
И дубовый отчаливает пароход
И, качаясь, уходит на полюс разлуки.

Вьется мокрый платочек и пенится след,
Как тогда... Но я вижу, ты все позабыла.
Через тысячу верст и на тысячи лет
Безнадежно и жалко бряцает кадило.

Вот и все. Только темные слухи про рай...
Равнодушно шумит Средиземное море.
Потеменело. Ну, что ж. Уплывай. Умирай.
Человек начинается с горя.


Михаил Кузьмин

Не губернаторша сидела с офицером,
Не государыня внимала ординарцу,
На золоченом, закрученном стуле
Сидела Богородица и шила.
А перед ней стоял Михал-Архангел.
О шпору шпора золотом звенела,
У палисада конь стучал копытом,
А на пригорке полотно белилось.

Архангелу владычица сказала:
— Уж, право, я, Михайлушка, не знаю,
Что и подумать. Неудобно слуху.
Ненареченной быть страна не может.
Одними литерами не спастися.
Прожить нельзя без веры и надежды
И без царя, ниспосланного Богом.
Я женщина. Жалею и злодея.
Но этих за людей я не считаю.
Ведь сами от себя они отверглись
И от души бессмертной отказались.
Тебе предам их. Действуй справедливо.

Умолкла, от шитья не отрываясь.
Но слезы не блеснули на ресницах,
И сумрачно стоял Михал-Архангел,
А на броне пожаром солнце рдело.
«Ну, с Богом!» — Богородица сказала,
Потом в окошко тихо посмотрела
И молвила: «Пройдет еще неделя,
И станет полотно белее снега».
      Максимилиан Волошин

      ЗАКЛИНАНИЕ

      (От усобиц)

Из крови, пролитой в боях,
Из праха обращенных в прах,
Из мук казненных поколений,
Из душ, крестившихся в крови,
Из ненавидящей любви,
Из преступлений, исступлений –
Возникнет праведная Русь.

Я за нее за всю молюсь
И верю замыслам предвечным:
Ее куют ударом мечным,
Она мостится на костях,
Она святится в ярых битвах,
На жгучих строится мощах,
В безумных плавится молитвах.

1920 год

      Николай Туроверов

Эти дни не могут повторяться –
Юность не вернется никогда.
И туманнее, и реже снятся
Нам чудесные, жестокие года.
С каждым годом меньше очевидцев
Этих страшных, легендарных дней.
Наше сердце приучилось биться
И спокойнее, и глуше, и ровней.
Что теперь мы можем и что смеем?
Полюбив спокойную страну,
Незаметно, медленно стареем
В европейском ласковом плену.
И растет, и ждет ли наша смена,
Чтобы вновь в февральскую пургу,
Дети шли в сугробах по колено
Умирать на розовом снегу.
И над одинокими на свете,
С песнями идущими на смерть,
Веял тот же сумасшедший ветер,
И темнела сумрачная твердь.

            1942

Тебе не страшны голод и пожар.
Тебе всего уже пришлось отведать.
И новому ль нашествию татар
Торжествовать конечную победу?
О, сколько раз борьба была невмочь,
Когда врывались и насильники, и воры –
Ты их вела в свою глухую ночь,
В свои широкие звериные просторы.
Ты их звала, доверчивых собак,
В твои чащобы, лютая волчица.
И было так, и снова будет так,
И никогда тебе не изменится.
Не все равно кому принадлежать!
Какому чужеземному народу
Доверить сможешь ты иль передать
Свою тысячелетнюю свободу?
Не все равно, кому принадлежать
Не все равно, каким рукам отдаться!
И мне теперь не надо выбирать,
И мне теперь не надо сомневаться.
Какая безрассудная любовь
К родной земле вернуть меня поможет.
Из всех кровей единственная кровь
Какая мне родне и дороже.


Сергей МАРКОВ

ПОЛЯРНЫЙ АДМИРАЛ КОЛЧАК

Там, где волны дикий камень мылят,
Колыхая сумеречный свет,
Я встаю, простреленный навылет,
Поправляя сгнивший эполет.
Я встаю из ледяной купели,
Из воды седого Иртыша,
Где взлетела, не достигнув цели,
В небеса моряцкая душа.
В смертный час последнего аврала
Я взгляну в лицо нежданным снам,
Гордое величье адмирала
Подарив заплеванным волнам.
Помню стук голодных револьверов
И полночный торопливый суд.
Шпагами последних кондотьеров
Мы эпохе отдали салют.
Ведь прошли, весь мир испепеляя,
Дерзкие и сильные враги.
И напрасно бледный Пепеляев
Целовал чужие сапоги.
Я запомнил те слова расплаты,
Одного понять никак не мог:
Почему враги, как все солдаты,
Не берут сейчас под козырек.
Что ж считать загубленные души,
Замутить прощальное вино?
Умереть на этой красной суше
Мне, пожалуй, было суждено.
Думал я, что грозная победа
Не оставит наши корабли...
Жизнь моя, как черная торпеда,
С грохотом взорвалась на мели,
Чья вина, что в злой горячке торга,
Убоявшись моего огня,
Полководцы короля Георга
Продали и предали меня.
Я бы открывал архипелаги,
Слышал в море альбатросов крик...
Но бессильны проданные шпаги
В жирных пальцах мировых владык.
И тоскуя по морскому валу,
И с лицом скоробленным, как жесть,
Я прошу: «Отдайте адмиралу
Перед смертью боевую честь...»
И теперь в груди четыре раны.
Помню я, при имени моем
Встрепенулись синие наганы
Остроклювым жадным вороньем.
И сомкнулось Время, словно бездна,
Над моей погасшею звездой.
А душа в глуби небес исчезла,
Словно в море кортик золотой...

      А. К.

      ДУЭЛЬ

Он мнет седые аксельбанты
И смотрит в глубину снегов,
Пока хмельные адъютанты
Растягивают цепь шагов.
Лепажа стынущие грани
Пустеют... Странно, и темно.
Струится по сухой гортани
Его последнее вино.
И крылья голубой кареты
Уже летят в желанный ад...
Так умирать могли поэты
Всего столетие назад.
А мне в почетном карауле,
Когда растопит ночь свой воск,
Округлую, как слива, пулю
Вобьют в продолговатый мозг!..


В. НАБОКОВ

Расстрел
Бывают ночи: только лягу,
в Россию поплывет кровать;
и вот ведут меня к оврагу,
ведут к оврагу убивать.

Проснусь, и в темноте, со стула,
где спички и часы лежат,
в глаза, как пристальное дуло,
глядит горящий циферблат.

Закрыв руками грудь и шею,—
вот-вот сейчас пальнет в меня! —
я взгляда отвести не смею
от круга тусклого огня.

Оцепенелого сознанья
коснется тиканье часов,
благополучного изгнанья
я снова чувствую покров.

Но, сердце, как бы ты хотело,
чтоб это вправду было так:
Россия, звезды, ночь расстрела
и весь в черемухе овраг!

Арсений Несмелов (1889-1945),

- поэт, участник первой мировой и гражданской войны. Эмигрировал. Жил в Харбине. В
августе 1945 арестован. Умер на полу камеры пересыльной тюрьмы в Гродекове

      В ЭТОТ ДЕНЬ

В этот день встревоженный сановник
К телефону часто подходил,
В этот день испуганно, неровно
Телефон к сановнику звонил.

В этот день, в его мятежном шуме,
Было много гнева и тоски,
В этот день маршировали к Думе
Первые восставшие полки!

В этот день машины броневые
Поползли по улицам пустым,
В этот день... одни городовые
С чердаков вступились за режим!

В этот день страна себя ломала,
Не взглянув на то, что впереди,
В этот день царица прижимала
Руки к холодеющей груди.

В этот день в посольствах шифровали
Первой сводки беглые кроки,
В этот день отменно ликовали
Явные и тайные враги.
В этот день... Довольно, Бога ради!
Знаем, знаем,— надломилась ось:
В этот день в отпавшем Петрограде
Мощного героя не нашлось.

Этот день возник, кроваво вспенен,
Этим днем начался русский гон,—
В этот день садился где-то Ленин
В свой запломбированный вагон.

Вопрошает совесть, как священник,
Обличает Мученика тень...
Неужели, Боже, нет прощенья
Нам за этот сумасшедший день!

      ЦАРЕУБИЙЦЫ

Мы теперь панихиды правим,
С пышной щедростью ладан жжем,
Рядом с образом лики ставим,
На поминки Царя идем.

Бережем мы к убийцам злобу,
Чтобы собственный грех загас,
Но заслали Царя в трущобу
Не при всех ли, увы, при нас?

Сколько было убийц? Двенадцать,
Восемнадцать иль тридцать пять?
Как же это могло так статься,—
Государя не отстоять?

Только горсточка этот ворог,
Как пыльцу бы его смело:
Верноподданными — сто сорок
Миллионов себя звало.

Много лжи в нашем плаче позднем,
Лицемернейшей болтовни,—
Не за всех ли отраву возлил
Некий яд, отравлявший дни

И один ли, одно ли имя,
Жертва страшных нетопырей?
Нет, давно мы ночами злыми
Убивали своих Царей.

И над всеми легло проклятье,
Всем нам давит тревога грудь:
Замыкаешь ли, дом Ипатьев,
Некий давний кровавый путь!
      ХХХХХХХХХХХХХХ

Ловкий ты и хитрый ты,
Остроглазый черт.
Архалук твой вытертый
О коня истерт.

На плечах от споротых
Полосы погон.
Не осилил спора ты
Лишь па перегон.

И дичал все более,
И несли враги
До степей Монголии,
До слепой Урги,

Гор песчаных рыжики,
Зноя каминок.
О колено ижевский
Поломал клинок.

Но его не выбили
Из беспутных рук.
По дорогам гибели
Мы гуляли, друг!

Раскаленный добела
Отзвенел песок.
Видно, время пробило
Раздробить висок,

Вольный ветер клонится
Замести тропу...
Отгуляла конница
В золотом степу!

      БАЛЛАДА О ДАУРСКОМ БАРОНЕ

К оврагу,
Где травы ржавели от крови,
Где смерть опрокинула трупы на склон,
Папаху надвинув на самые брови,
На черном коне подъезжает барон.

Он спустится шагом к изрубленным трупам,
И смотрит им в лица,
Склоняясь с седла,—
И прядает конь,
Оседающий крупом,
И в пене испуга его удила.
И яростью, Бредом ее истомяся,
Кавказский клинок,
— Он уже обнажен,—
В гниющее
Красноармейское мясо,—
Повиснув к земле,
Погружает барон,

Скакун обезумел,
По слушает шпор он,
Выносит на гребень,
Весь в лунном огне,—
Испуганный шумом,
Проснувшийся ворон
Закаркает хрипло на черной сосне.

И каркает ворон,
И слушает всадник,
И льдисто светлеет худое лицо.
Чем возгласы птицы звучат безотрадней,
Тем,
Сжавшее сердце,
Слабеет кольцо.

Глаза засветились.
В тревожном их блеске —
Две крошечных искры,
Два тонких луча...
Но нынче,
Вернувшись из страшной поездки,
Барон приказал:
«Позовите врача!»

И лекарю,
Мутной тоскою оборон
(Шаги и бряцание шпор в тишине),
Отрывисто бросил:
«Хворает мой ворон:
Увидев меня,
не закаркал он мне!»

Ты будешь лечить его,
Если ж последней
Отрады лишусь — посчитаюсь с тобой!..»
Врач вышел безмолвно,
И тут же,
В передней,
Руками развел и покончил с собой.

А в полдень,
В кровавом Особом Отделе,
Барону,
— В сторонку дохнув перегар,—
Сказали:
«Вот эти... Они засиделись:
Она — партизанка, а он — комиссар».

И медленно,
В шепот тревожных известий,—
Они напряженными стали опять,—
Им брошено:
«На ночь сведите их вместе,
А ночью — под вороном — расстрелять!»

И утром начштаба барону прохаркал
О ночи и смерти казненных двоих...
«А ворон их видел? А ворон закаркал?»
— Барон перебил...
И полковник затих.

«Случилось несчастье! —
Он выдавил
(Дабы
Удар отклонить —
Сокрушительный вздох),—
С испугу ли,—
Все-таки крикнула баба,—
Иль гнили объевшись, но...
Ворон издох!»

«Каналья!
Ты сдохнешь, а ворон мой — умер!
Он,
Каркая,
Славил удел палача!..»
От гнева и ужаса обезумев,
Хватаясь за шашку,
Барон закричал:

«Он был моим другом.
В кровавой неволе
Другого найти я уже не смогу!» —
И, весь содрогаясь от гнева и боли,
Он отдал приказ отступать на Ургу.

Стенали степные поджарые волки,
Шептались пески,
Умирал небосклон...
Как идол, сидел на косматой монголке,
Монголом одет,
Сумасшедший барон.

И шорохам ночи бессонной внимая,
Он призраку гибели выплюнул:
«Прочь!»
И каркала вороном —
Глухонемая,
Упавшая сзади,
Даурская ночь.

             ++++

Я слышал:
В монгольских унылых улусах,
Ребенка качая при дымном огне,
Раскосая женщина в кольцах и бусах
Поет о бароне на черном коне...

И будто бы в дни,
Когда в яростной злобе
Шевелится буря в горячем песке,—
Огромный,
Он мчит над пустынею Гоби,
И ворон сидит у него на плече.

      В НИЖНЕУДИНСКЕ

День расцветал и был хрустальным,
В снегу скрипел протяжно шаг.
Висел над зданием вокзальным
Беспомощно нерусский флаг.

И помню звенья эшелона,
Затихшего, как неживой,
Стоял у синего вагона
Румяный чешский часовой.

И было точно погребальным
Охраны хмурое кольцо,
Но вдруг, на миг, в стекле зеркальном
Мелькнуло строгое лицо.

Уста, уже без капли крови,
Сурово сжатые уста!..
Глаза, надломленные брови,
И между них — Его черта,—

Та складка боли, напряженья,
В которой роковое есть...
Рука сама пришла в движенье,
И, проходя, я отдал честь.

И этот жест в морозе лютом,
В той перламутровой тиши,—
Моим последним был салютом,
Салютом сердца и души!

И он ответил мне наклоном
Своей прекрасной головы...
И паровоз далеким стоном
Кого-то звал из синевы,
И было горько мне. И ковко
Перед вагоном скрипнул снег:
То с наклоненного винтовкой
Ко мне шагнул румяный чех.

И тормоза прогрохотали,—
Лязг приближался, пролетел,
Умчали чехи Адмирала
В Иркутск — на пытку и расстрел!


      МОИМ СУДЬЯМ

Часто снится: я в обширном зале...
Слыша поступь тяжкую свою,
Я пройду, куда мне указали,
Сяду на позорную скамью.

Сяду, встану,— много раз поднимут
Господа в мундирах за столом.
Все они с меня покровы снимут,
Буду я стоять в стыде нагом.

Сколько раз они меня заставят
Жизнь мою трясти-перетряхать.
И уйдут. И одного оставят,
А потом, как червяка, раздавят
Тысячепудовым: расстрелять!

Заторопит конвоир: «Не мешкай!»
Кто-нибудь вдогонку крикнет: «Гад!»
С никому не нужною усмешкой
Подниму свой непокорный взгляд.

А потом — томительные ночи
Обступившей, непроломной тьмы.
Что длиннее, но и что короче
Их, рожденных сумраком тюрьмы.

К надписям предшественников — имя
Я прибавлю горькое свое.
Сладостное: «Боже, помяни мя»
Выскоблит тупое острие.

Все земное отжену, оставлю,
Стану сердцем сумрачно-суров,
И, как зверь, почувствовавший травлю,
Вздрогну на залязгавший засов.

И без жалоб, судорог, молений,
Не взглянув на злые ваши лбы,
Я умру, прошедший все ступени,
Все обвалы наших поражений,
Но не убежавший от борьбы!
      Игорь Северянин

      (сонет, посвященный В.В. Шульгину)

В нем нечто фантастическое: в нем
Художник, патриот, герой и лирик,
Царизму гимн и воле панегирик,
И, осторожный, шутит он с огнем...

Он у руля - спокойно мы уснем.
Он на весах России та из гирек,
В которой благородство. В книгах вырек
Непререкаемое новым днем.

Его призванье - трудная охота.
От Дон-Жуана и от Дон-Кихота
В нем что-то есть. Неправедно гоним
Он соотечественниками теми,
Кто, не сумевши разобраться в теме,
Зрит ненависть к народностям иным.
       Кишинев, 18 февраля, 1934.

                                В.М. ПУРИШКЕВИЧ


Публикация тюремных записей В.М. Пуришкевича была осуществлена доктором
исторических наук И.С. Розенталем в журнале «ИСТОРИЧЕСКИЙ АРХИВ» в 1996 году. Мы
выбрали несколько стихотворений, написанных Пуришкевичем в заключении. Полную
публикацию см.: «27 февраля мы могли стать гражданами…». Тюремные записи В.М.
Пуришкевича. Декабрь 1917 – март 1918 г. // Исторический архив. 1996 г. № 5-6
(сдвоенный). С. 118-149. Приведенные ниже стихи, которые мы помещаем без приведенных
в журнале комментариев, можно найти на 136-140 «Исторического архива».




№1
За что он там? — спросила ты,
И я сейчас тебе отвечу:
За чистоту моей мечты,
Которой я иду навстречу.
За глубину душевных струн,
За помыслы о русской славе
В те дни, когда страстей бурун
Ее обрек людской забаве.
За то, что лгать я не могу
И правду говорю народу,
На растерзание врагу
Увы! отдавшему свободу.
За то, что нет в душе моей
Холопских чувств пред всякой властью,
Как в дни владычества царей,
Россию гнавшего к ненастью,
Так и сейчас. Когда обман
В лице насилья Русью правит
И к глубине народных ран
Еще бесчестье добавляет.
За то, что Родине моей,
А не себе служил я в жизни,
За то, что в вихре бранных дней
Я отдал все одной отчизне.
За то, что там, у страдных нив,
Где все полито русской кровью,
Мой дух был бодр, могуч и жив,
Склоняясь к павших изголовью.
За то, что звал меня солдат
Своим отцом, кормильцем, другом —
И тот, что роскошь знал палат,
И тот, что раньше шел за плугом.
За то, что в стужу и жару
Я верным был его слугою
И смело шел в его нору,
В его окоп, готовый к бою,
Нес помощь.
И видел слезы умиленья,
И слышал, как во мгле уста
Шептали мне благословенья,
За что я здесь? За то, что в год,
Когда, забыв станок и рало,
Пошел сражаться весь народ,
И на Руси уже светало,
Когда в смятеньи дерзкий враг
[Почти] разбитый заметался.
И до победы только шаг.
Последний шаг нам оставался,
В столице русской временщик
(Кто б мог поверить правде дикой?)
Под маской святости вериг
Предатель стал царя владыкой.
И я предателя убил,
Дабы народ расправил крылья
Дабы ряды родных могил
Нас не повергли в прах бессилья.
Дабы [...] трехлетних мук
Нам даровал бы мир народный,
Дабы замолк навеки звук,
Призывный звук трубы походной.
Вот, вот за что России сын,
За что я здесь, за что мне кара,
За что в темнице я один,
Когда наш край в дыму пожара.

10 дек[абря] [19] 17. Тр[убецкой] баст[ион] Петропавловской креп[ости]. Кам[ера] 42.

МР. ГИК № 18573/17. Л.1-6. Рукопись.


№2

Из глубины моей темницы

В минуту горькую тяжелых испытаний
Не в людях я опору нахожу,
И не они нужны мне в час страданий,
И не на них с надеждою гляжу.
Всегда один, терзаюсь я жестоко,
Что мне [...] судьбою в жизни дан,
Уйти от всех, дабы людское око
Не знало тяжести мне нанесенных ран.
Пусть будет так — я все достану с бою.
Как встарь, и впредь не изменю чела,
Останусь тем, чем был я, — сам собою,
[...] меня словесному разбою
[...] смела людская похвала.

МР. ГИК № 18573/17. Л.8-9. Рукопись.


№3

Тоска

Поймет ли кто тоску души моей,
Тяжелых дум гнетущие объятья?
Из жизни вычеркнут ряд невозвратных дней.
Проклятье им! Проклятье!
Кипит во мне источник бурных сил.
Там гибнет Родина, там погибают братья!
Всевышний Промысел мой дух не загасил.
А я? Я скован! О! проклятье!
Как счастлив тот, кому священного огня
[С собою] не дано в часы его зачатья,
Кто может чувствовать, любить при смене дня.
Зарю встречая без проклятья!

МР. ГИК. № 18573/17. Л. 14. Рукопись,




№4

Дорогой друг Мишуня


20/ХП 1917 камера 42


В Петропавловке почтенной
Распорядок неизменный,
Нынче то же, что вчера,
Те же дни и вечера.
Утром в восемь, съевши булку,
Прешь, умывшись, на прогулку
И по-старому сам-друг
Огибаешь гнусный круг.
Часовой стоит у входа,
Мерзнет (скверная погода!),
Гладит русые усы
И взирает на часы.
Да, водить сейчас не шутка.
Как просрочена минутка
Пятерым иль десяти,
А уж верно — не пойти!
Эх, набилось здесь народу.
Знатно празднуют свободу
В наши годы на Руси.
Лучшей, право, не проси.
Всех здесь партий всех оттенков;
Петропавловских застенков
Да, скажу, е... м...,
Только мертвым избежать.
Все тут были, все тут будут,
Про политику забудут,
Наложили всем замки
На уста большевики!
От природы малый скромный,
Образ жизни я укромный
И не светский я веду,
Налегая на еду,
Но, увы, с продуктом туго,
Хоть приносит мне супруга
Кое-что, а поглядишь —
Приналег, и снова шиш!
Возвратившись в апартамент,
Заведенный здесь регламент
Не желая нарушать.
Опускаюсь на кровать.
Здесь, газету взявши в руки,
От тоски, от смертной скуки
Я спасаюсь целый день,
Хоть читаю дребедень:
Образ жизни мой не бурный:
Врач зайдет, зайдет дежурный,
Переменит кипяток.
И опять гремит замок...
Так неделька за неделькой
С Благонравовым, с Куделькой.

МР, ГИК. № 18573/17. Л.15-16 об. Рукопись.


№5


Узники


В ужасный год гражданских бед
Заложники в темнице
Вы живы верою побед
Вы разных вер и языков,
Но [...] все Мессии
И так в тисках жестоких ков
Печетесь о России
Она для вас не жалкий звук,
Не полное корыто,
Где миллион продажных рук.

МР. ГИК. № 18573/17. Л.11. Рукопись.


№6

Да верю я, сквозь ложь и козни
Пройдя, забудет годы розни
Край заколдованных сердец,
И, помолившись в храме Богу,
Вновь на широкую дорогу,
Очнувшись, выйдет понемногу
Народ, измученный вконец.
Да, завтра суд, но перед ним
Я не склоню главы надменной,
Их приговор — лишь смрадный дым
Толпы слепой, толпы презренной.
В груди моей духовных сил
Кипит по-прежнему избыток
[И] черных дел безумцев свиток
Во мне огня не загасил.
МР. ГИК. № 18573/17. Л.12-13. Рукопись.

№7
Регламент Трубецкого бастиона

Плевать на пол — запрещено,
Кидать окурки — не годится.
К восьми убрать везде г-но,
К полудню печь должна топиться.
В кубах горячий кипяток
Не должен выбираться до дна,
По коридорам без порток
Гулять запрещено свободно.
Совками от печной золы
Ковер не пачкать коридорный,
Счищать опилками полы,
Сгребая мусор в ящик сорный.
На стенах камеры писать
Не разрешают мемуары
Товарищи, еб... мать,
Под страхом необычной кары.
Прогулка — заключенных луч
Доступна всем; но всех здесь много,
Зане — лишь повернется ключ,
Спешить, блюдя черед свой строго.
Трудов награда — плод побед
Большевиков, над данным небом, -
Съедая молча свой обед,
Не подавиться вкусным хлебом.

 3 февр[аля] 1918.
 Тр[убецкой] баст[ион]
МР. ГИК. № 18573, 17. Л.30-31. Рукопись.



БЕХТЕЕВ СЕРГЕЙ СЕРГЕЕВИЧ


                    Венок на могилу В.М. Пуришкевича

                                  «Не вышиной тюремных стен
                                   Сломать наш дух и убежденья!
                                  Тюрьма, гоненье, бедность, плен, —
                                  Пускай! пусть смерть,
                                        пусть смрад и тлен..,
                                  Мы одолеем! вне сомненья —
                                  Царь снова будет на Руси!»

                                        В. М. Пуришкевич

Еще печаль, еще утрата
На радость грозным силам тьмы!
Певца идей, борца, собрата
Безвременно хороним мы...
Еще недавно перед нами,
Бичуя красный произвол,
Гремел победными громами
Его торжественный глагол.
Его апостольское слово
Рождало слезы и экстаз.
Порой с тоской, порой сурово
Зовя к борьбе и к жертвам нас.
И нет его сегодня с нами.
Пророка истины святой,
С его правдивыми устами,
С его пылающей душой.
Теперь, безвольный и бессильный,
Он спит, бесчувственный к борьбе...
Да будет легок прах могильный,
Народный труженик, тебе!

г. Кисловодск 13 января 1920 г.

Примечание. Стихотворение «Венок на могилу В.М. Пуришкевича» впервые было
напечатано в №1 газеты «Русская Правда» от 22 июня 1920 г., издававшейся в г. Севастополе
Н. П. Измайловым.


      Лев Гумилев

      ИСТОРИЯ

В чужих словах скрываются пространства
Чужих грехов и подвигов чреда.
Измены и глухое постоянство
Упрямых предков, нами никогда
Невиданное. Маятник столетий
Как сердце бьется в сердце у меня,
Чужие жизни и чужие смерти
Живут в чужих словах чужого дня.
Они живут, не возвратясь обратно
Туда, где смерть нашла их и взяла,
Хоть в книгах полустерты и невнятны
Их гневные, их страшные дела.
Они живут, туманя древней кровью,
Пролитой и истлевшею давно
Доверчивых потомков изголовья.
Нас всех прядет судьбы веретено
В один узор; но разговор столетий
Звучит как сердце в сердце у меня
Тая я, двухсердный, я не встречу смерти,
Живя в чужих словах чужого дня.


      Эдуард Лимонов

Дорогой Эдуард! На круги возвращаются люди
На свои на круги. И на кладбища где имена
Наших предков. К той потной мордве, к той руси или чуди
Отмечая твой мясовый праздник - война!

Дорогой Эдуард! С нами грубая сила и храмы
Не одеть нас Европе в костюмчик смешной
И не втиснуть монгольско-славянские рамы
Под пижамы и не положить под стеной

Как другой океан неизвестный внизу созерцая
Первый раз. Открыватели старых тяжелых земель
Мы стоим - соискатели ада и рая
Обнимая Елену за плечиков тонких качель

О Елена-Европа! Их женщин нагие коленки
Все что виделось деду, прадеду - крестьянам, и мне
Потому глубоки мои раны от сказочной Ленки
Горячей и страшней тех что мог получить на войне

Я уже ничего не боюсь в этой жизни
Ничего - ни людей, ни машин, ни богов
И я весел как скиф, хохоча громогласно на тризне
Хороня молодых. Я в восторге коль смерть прибрала стариков!

Прибирай, убирай нашу горницу - мир благовонный
От усталых телес, от измученных глаз
А когда я умру - гадкий, подлый, безумный, влюбленный
Я оставлю одних - ненадежных, растерянных вас


      Р. КИПЛИНГ
      Пыль (Пехотные колонны)
День-ночь-день-ночь - мы идем по Африке,
День-ночь-день-ночь - все по той же Африке
(Пыль-пыль-пыль-пыль - от шагающих сапог!) -
Отпуска нет на войне!
Восемь - шесть - двенадцать - пять - двадцать миль на этот раз.
Три - двенадцать - двадцать две - восемнадцать миль вчера
(Пыль-пыль-пыль-пыль - от шагающих сапог!) -
Отпуска нет войне!
Брось-брось-брось-брось! - видеть то, что впереди.
(Пыль-пыль-пыль-пыль - от шагающих сапог!) -
Все-все-все-все - от нее сойдут с ума,
И отпуска нет на войне!
Ты-ты-ты-ты - пробуй думать о другом,
Бог-мой -дай - сил - обезуметь не совсем!
(Пыль-пыль-пыль-пыль - от шагающих сапог!) -
Отпуска нет на войне!
Для-нас-все-вздор-голод, жажда, длинный путь,
Но нет-нет-нет-нет - хуже, чем всегда одно -
Пыль-пыль-пыль-пыль - от шагающих сапог -
Отпуска нет на войне!
Днем-все-мы-тут - и не так уж тяжело,
Но-чуть-лег-мрак - снова только каблуки,
(Пыль-пыль-пыль-пыль - от шагающих сапог -
Отпуска нет на войне!
Я-шел-сквозь-ад - шесть недель, и я клянусь,
Там-нет-ни-тьмы - ни жаровен, ни чертей,
Но-пыль-пыль-пыль-пыль - от шагающих сапог -
Отпуска нет на войне!

      Ф. Ницше

      ОСЕНЬ

Да, это Осень, Она – мне сердце рвет!
Прочь! Улетай!
Солнце к горе крадется,
Взбирается, ползет
И замедляет шаг …

Зачем весь мир поблек?
Устало песнь завел
На струнах ветер глухо…
Надежда прочь спешит,
Он ей рыдает вслед…

Да, это Осень, она – мне сердце рвет!
Прочь! Улетай!
О, спелый робкий плод,
Ты задрожал, сорвался?!
Какой же странной тайне научила
Тебя коварно Ночь –
Что ледяной налет

Скрыл пурпур твоих щек?

Не хочешь отвечать?
Хранишь молчанье?
Но чья же речь слышна?
Да, это Осень, она – мне сердце рвет!
Прочь! Улетай!
- Я некрасива, - тихо шепчет Астра,
- Но я люблю людей,
Я им хочу служить,
Ведь им цветы порой необходимы –
Они ко мне склонятся…
Ах! И стебель мой надломят,
И в их зрачках внезапно вспыхнет память
О чем-то Высшем и Прекраснейшем, чем я.
Я вижу это, миг – и я мертва…

Да, это Осень, она – мне сердце рвет!
Прочь! Улетай!

      Розенлаут, лето 1877.


 АРИСТИД БРЮАН (1851-1925)

  ЭМАНСИПАЦИЯ

Эмансипация?.. К чертям!
Она не из моей программы.
Я не согласен, чтобы дамы,
Дружище, равны были нам.
Представь: супруга - адвокат,
У ней опять в суде делишко,
А тут обделался сынишка...
Кто ж подотрет мальчонке зад?

В восторг навряд, Жюло, придешь
Ты, скажем, от такой картины:
На митинг наши половины
Сошлись и подняли галдеж,
И грудь им распирают так
Республиканские порывы,
Что рвут они друг дружке гривы...
Да это ж форменный бардак!

К чему жена, коль удирать
Она с восхода до заката
Начнет на биржу иль в Палату,
Харч оставляя пригорать?
Нет, споров быть не может тут:
Не нужно женщинам диплома —
Пускай хозяйничают дома
Да титьку малышам суют.

    ТЕПЕРЬ Я ПАС

В политику и я мешался,
Республику превозносил,
Публичных споров не гнушался,
Галдел на сходках что есть сил
И градом плюх остервенелых
Вправлял мозги, ей-ей, не раз
Бонапартистам в блузах белых...
      Теперь я пас!

Я возмущаю вас глубоко?
Как! Гражданин и патриот,
А в короле не видит прока
И на Республику плюет?
Орете вы: «Сенату слава!»
Иль «Смерть ворам!» — но мне сейчас
Все гиль — как слева, так и справа...
      Теперь я пас!

Не выманишь меня из дома,
Умыл я ноги, как Пилат.
И мне начхать, идем на дно мы
Или дела идут на лад.
Пусть плебисцит опять назначат,
Пусть ставят все вверх дном у нас,
Пусть новый кабинет мастачат...
      Теперь я пас!

       EZRA POUND

       (ЭЗРА ПАУНД)




       TO YSOLT. FOR PARDON

My songs remade that I send greet the world
Thou knowest as at first they came to me,
Freighted with fragrance of thyself and furled
In stumbling words that yet us seemed to be
True music, sith thy heart and mine empurled
Their outer sense with inner subtlety.

My songs remade that I send greet the world
Me seem as red leaves of the Autumn whirled
Out thru the dust-grey ways, that dearer we,
As green bough-banners, held more lovingly
With simpler color than these turn-coats hurled,
As songs remade sent forth to greet the world.


        THE RUNE

O heart o’ me
Heart o’ all that is true in me,

O Love o’ me,
Love out of all that is true in me,
Rise again.


        ++++++

She is a thing too frail to know
          our life,
its strife and torment and the changing tides.

Lo I would have her writ – on some
       fair page –
The finest parchment and the dearest gold.

        BLAZED

That they that have not been
shall dream new dreams of this
And ye familiar wanderers
grew warm with memory of how
Rich-glowed as Burgundy
Was this fair spot most sweet at such a tide
Or were the roses by the palace wall
Most sweet for March
or for Mid-summer's call
At such or such a place along the way
Or of what eyes ye kissed at such a spot
Or «would have kissed had not
…………………………………..
        eh. some trifle intervened»


        SONG

Love thou thy dream
All base love scorning,
Love thou the wind
And here take warning
That dreams alone can truly be,
For ’tis in dream I come to thee.

        ++++++
She is a thing too frail to know
         our life,
its strife and torment and the changing tides.

Lo I would have her writ – on some
       fair page –
The finest parchment and the dearest gold.


     NARCOTIC ALCOHOL


They call thee lecherous,
Speak! Canst thou be treacherous?
That art so fair?
The others have failed me, all.
Unto my call
Only are thy white hands
Outstretched, I know no bands.
They prate of thy commands,
Thy sting, thy lure.


Of these one thing. I know
Naught of thy gall, thy pain,
Only to me, heart-slain,
Head-tortured, wracked of the endless strain,
Thy peace, thy rest.
Surely this thing is best,

     To sleep and dream

     Only thy peace, thy calm,


NICOTINE

A Hymn to the Dope

Goddess of the murmuring courts,
        Nicotine, my Nicotine,
Houri of the mystic sports,
        trailing-robed in gabardine,
Gliding where the breath hath glided,
Hidden sylph of filmy veils,
Truth behind the dream is veiled
E'en as thou art, smiling ever, ever gliding,
Wraith of wraiths, dim lights dividing,
Purple, grey, and shadow green,
        Goddess, Dream-grace, Nicotine,

Goddess of the shadow's lights,
      Nicotine, my Nicotine,
Some would set old Earth to rights,
      Thou and I none such I ween,
Veils of shade our dream dividing,
Houris dancing, intergliding,
Wraith of wraiths and dream effaces,
Silent guardian of the old unhallowed places,
Utter symbol of all old sweet druidings,
Mem'ry of witched wold and green,
        Nicotine, my Nicotine:

Neath the shadows of thy weaving
Dreams that need no undeceiving,
Loves that longer hold me not,
Dreams I dream not any more,
Fragrance of old sweet forgotten places,
Smiles of dream-lit, flit-by faces
All as perfume Arab-sweet
Deck the high road to thy feet.

As were Godiva's coming fated
And all the April's blush belated
Were lain before her, carpeting
The stones of Coventry with spring,
So thou my mist-en wreathed queen,
Nicotine, white Nicotine,
       Riding engloried in thy hair
Mak'st by-road of our dreams
       Thy thorough-fare.


FOR A BEERY VOICE

Why should we worry about to-morrow,
When we may all be dead and gone?
Haro! Haro!
               Ha-a-ah-rro!
There'll come better men
Who will do, will they not?
The noble things that we forgot.
If there come worse,
               what better thing
Than to leave them the curse of our ill-doing!
Haro! Haro!
               Ha-ah-ah-rro!



SONG IN THE MANNER OF HOUSMAN

O woe, woe,
People are born and die,
We also shall be dead pretty soon
Therefore let us act as if we were
                               dead already.

The bird sits on the hawthorn tree
But he dies also, presently.
Some lads get hung, and some get shot.
Woeful is this human lot
                       Woe! woe, etcetera ...

London is a woeful place,
Shropshire is much pleasanter.
Then let us smile a little space
Upon fond nature's morbid grace.
                        Oh, Woe, woe, woe, etcetera...


       Эзра Паунд

ОТРАЖЕНИЕ В ЗЕРКАЛЕ

 «День Литературы» № 4(55)

                       06-04-2001


                                 COMRADERIE

                                 "E tuttoque io a lacompaqia
                                 di molti, quanto acta vista".

                                 Порой я ощущал твоей щеки
                                 Касанье, словно дуновенье Юга;
                                 Казалось, что взывает вся округа
                                 К весне в лугах и в роще близ реки.

                                 Что ж, иногда рассудку вопреки
                                 Вдруг прорастают волосы упруго
                                 Сквозь ливень глаз, и входим мы друг в друга,
                                 А воздух времени немеет вкруг руки.

                                 А то по вечерам дождинки слез,
                                 Дрожь каплевидна, и напрасной жертвой
                                 Мой пульс несется, зная: чувство смертно
                                 И пронеслось, как ветер розу нес.


                                 МАСКИ

                                 Ах, эти сказки вытертых личин,
                                 Причудливые мифы душ, чью рвань
                                 Исторгла иноземная гортань,
                                 Заблудшая по множеству причин,
                                 А звездного ристалища почин
                                 Не ограничен облаками, ткань
                                 Колеблется: запеть в такую рань
                                 Как рифмоделы прадедов зачин?

                                 Забывшие мелодии певцы,
Художники, цветослепые сплошь,
Поэты, рифм сломавшие венцы,
И колдуны, вещающие ложь:

Ужель они с тревогою в глазах
Обдумывают молча жизни крах?


К ОТРАЖЕНИЮ В ЗЕРКАЛЕ

О странное лицо в зеркальной мгле!

О гнусный компаньон! О дух святой!
О, мой тоской-истасканный дурак,
Что скажешь?
О, конечно, тьмы и тьмы
Сражаются, играют и проходят,
Острят, бросают вызов, противостоят,

Я? Я? Я?
А ты?

INVERN

Комета зимняя земли
И я — частицы мирозданья,
Дух всех движений ощутим во мне;
Я вынужден переносить земную зиму,
Рисуя изморозь и мрак часами
И радуясь скупым мгновеньям солнца,
Увял я в ожидании весны!
А то еще алкать тепла, согнувшись
Над скудными прожилками огня
В зажженном очаге; взять радость
Судорожную в томике Лонгина,
Когда б читал я в первый раз,
Леса бы запылали летом
Иль под ветрами жадными весны,
Позволило бы чтенье разоставить
Поющие мне сферы или сердце
Принудить к блужданию среди горящих роз,
Иль под луной любезной свить в траве гнездо.


ПЛОТИН

Как тот, кто прозревает всюду связь,
Стремясь назад к водовороту света,
Взыскуя лишь прапамяти ответа,
В пучине хаоса молчания стыдясь;

Забывши циклы странствий, Парки власть,
Был атомом я на пути обета
И знал: мертво, что духом не согрето.
О Боже! Дашь рукой на струны пасть?!

Но одинок как бедное дитя,
Я в пустоте кричал, не слыша крика,
Усугубив беду свою, я дико
Решил, что мысли сущности н о в е й.
И с ним была моя душа, хотя
Страх впереди был вечности моей.

ПРОМЕТЕЙ

По мановенью палочки волшебной
Для нас огонь был явлен. Наши слуги
Во славу прежних дней скончались,
И мы всегда уходим вверх, как искры света,
Воспламеняя все,
Чего коснулись наши тени.

Паденьями своими утомленный,
Всегда несомый вверх огонь, огонь,
Что тянется всегда к огню другому
Под родственным присмотром солнца,
Внутри его. Из мрака, из застенка
Путь лишь один, несущий вверх к огню другому
Под родственным присмотром солнца, внутри огня.

XENIA

И
В твои глаза сердце мое
Послало вечные мечты весны,
И тут же — рифмы мои, как сны,
Нашли на тропе и тебя, всю в цветах,
В песенном обрамленье ручьев,
Лишь без росы на лепестках.
Мы разбрызгали над ними смерть.

ЗАПАДНОЕ

Пламеточат осенние разрывы
Под солнечно-закатными стадами.
Овена шерсти отблеск рыже-ржав.
Что ж, таково наследство Митры
И медленного его ухода,
Покуда в небе сотни златорунных
Медведей, каждый дань былому богу.
Смысл запада горящего стропил,
Что защищает золотом упадка,
Подобен в наших землях гобеленам:
Особенности королевских встреч
И маскарада вечного пилюля,
А как еще легендам оживать,
Оглядываясь внутрь их жизней масок.
Все трепетней сторукое дыханье,
Что ветер западный вбирает в дом души.


ИДИЛЛИЯ ДЛЯ ГЛАВКА

И созерцая ее, я сделался в самом себе
Таким, каким оказался Главк, когда вкусил травы,
Сделавшей его товарищем других богов моря.
"Рай", Песнь 1, 67-9

"Лишь Главк попробовал траву, это сделало
его морским божеством наряду с другими богами".

I


Куда б он ни ушел, я не пойду за ним. Его глаза
Ужасны и сейчас. Они всегда такими были,
Тождественные, родственные морю.

Сегодня я нашел его. Искал я долго,
Пока нашел среди сетей; расспрашивал упорно
Я рыбарей; они смеялись надо мной до колик.
Искал его я многодневно среди утесов, думая найти
Одни останки, и когда мелькнула радость
Свиданья в голубой пещере-рта,
От неожиданности стало больно узреть его живым.
Конечно, куда б он ни ушел, я не пойду за ним;
Казалось, для отдыха становится он чуждым;
И море мрачное сейчас его волшебный дом.
Нырнуть он может в странные глубины,
Туда, где не бывает вовсе света, как полагаем мы.
Вот и сейчас он странные слова произносил.
Не понимал я половины нашей с ним беседы.

Когда же я увидел н е ч т о, он внезапно прыгнул,
Как будто выстрелил серебряным лучом вглубь.
Три дня потратил я, сраженный роком,
И все-таки он больше не пришел.
Он даже и виду не показал, что, дескать, знает,
Что я следил за ним,
скользящим сквозь стекло глубин.

II


Они пеняли мне, что паутину я пробовал сучить,
Не понимая странный интерес,
Они насмешничали по поводу прихода.
Что ж, я приду опять.
А прошлой ночью я заметил
три белые фигуры, что двигались
За гранью волн далеких,
неся моряцкий белопенный крест.
Я отчего-то догадался: он был одним из них.
Ойме, Ойме! Я думаю, приходят они ежеминутно
В царство воздуха из сердцевины моря,
Они — вон та вдали-влекомая дорожка от берега.
Когда впервые я нашел его, он спал, как будто
Отлеживался после долгого ночного лова на глубине.
И только он очнулся,
осколок старой дружеской улыбки
Прорезался у губ его и брезжил, пока он был со мной.
Но и тогда пугающие проблески сверкали
Сквозь серо-глубокие глаза, как будто
Он насквозь смотрел, меня не видя. И когда
Он пробовал заговорить, то это было мучительно.
А следом он нарвал травы и приказал мне съесть.
А затем меня покинул, оставил ради моря, его красот,
Враз ухватился за волну и эдак убыл.

III


Я удивился, что он настоял,
насмешничая с этою травой,
Предположить не мог я длительность потери.
С тех пор я не жил в материнском доме.
Я понимал, они меня считают сумасшедшим,
Долгими ночами я часто посещал тот окаем,
считая, что найду
Когда-нибудь траву, что предлагал мне он.
Возможно, он и не шутил; они сказали просто больше
Насчет той широко-захватной власти,
Чем жены старые прикинули за них.
Возможно, обнаружь я заповедную траву,
и он бы объявился снова,
Возможно, эти странные красоты
его б обрисовали здесь,
Хотя б для них он вряд ли бы покинул
Свой новообретенный экипаж,
что мчится на два фута в глубине,
Смеется в штормы и рыбацкие рвет сети.
Ойме, Ойме!

ПЕСНЯ


Голоса на ветру:

Мы одеты в голубое, в крап,
Все лагуны и все шхеры
Исстари знакомы с нами, наши новонайденные девы.
Есть весьма секретный трап
Моряцкого восхожения…

Вне ветра:

Ойме, Ойме!
Я удивился: ветер почему, поверьте, даже ветер
Насмешничает надо мной сейчас всю ночь, всю ночь,
И может, заблудился я среди утесов,
Которые сказали, что некогда упал я вниз
Сквозь удила-расщелины морские, чтобы больше
Не ощущать клоаки теплой солнца или купанья
В росе моих усталых глаз, их исцеляя.
Напрасно пытались задержать меня,
Среди четырех стен запрятав. Я не мог остаться.
Ойме!
И ветер вторит мне: Ойме!

Я так устал сегодня.
Знаю я: трава должна расти повсюду
Вдоль фракийского исхоженного побережья,
Если только он сможет выбрать время
И отыскать ее вновь для меня.

Окончание стенания по Главку


УТРЕННЯЯ ПЕСНЯ

Приткнул меня здесь
Бог — вовсе не есть —
Летать, петь радости дня;
Знать, песня сильна,
Коль стежка длинна,
Ребята дождутся меня.

В свою песню я взял веселый свет,
Что упал от солнечных крыл,
И прохладный ветер радушно дул
Любому, кто дверь открыл.


ТЕРСИТ: ОБ УЦЕЛЕВШЕМ ЗЕВСЕ


( С апологией ко всем риторическим одистам)

I
Бессмертно Скука властвует людьми
В поступках, фактах — больше, чем Любовь
С обилием конфетных поцелуев,
А что до Времени усталого богов,
То славу можно приравнять к могиле,
На что горазды все мы при дворах!
О ты, бесславный, вслушайся в хвалу!

II
Великая Любовь вернет назад
Его, а не тебя, призер веков,
Позволь скользить дождю. Ты преуспел
И в Македонии, и в Риме, где божки,
Увы, напрасно собирали жатву
Людских похвал, а ты молчал один.
Зерна ли ждать, коль ходишь по мякине.

III
Бессмертье — сказка, что спасает мир
От тучных кляч невидимой заразы.
О тихий голос мудрости самой,
Твоих овец не крадет Феб наивный,
Поет, не соблазнясь гранитным троном.
Язвительности примененья нет,
Так повернуть презренья меч нет сил.

IV
Грязны поступки, только все же песнь
Гораздо меньше, чем поступок; глад
В душе рождая. Тщетно войны длятся,
Людей песчинки движутся твоим
Дыханием; на ниве божьих поприщ
Ты преуспел. Прими-таки хвалу,
А наша сказка пусть идет поодаль.


НЕДОСТАТОК


"Некоторые могут порицать тебя —"

Пусть порицают нас, что мы молчим
О многом. Мы в стихах сболтнули рано,
Сказав: любимый голос был такой;
Сказав: для женских слез есть сто причин,
Но где родится радость, где умрет;
Сказав: у ней свой путь, махни рукой,
Боль чем не милосердная основа;
Спроси нас, не затрачивая слово;
Коль мы горды, в том мудрости оплот —
Не спрашивать об очевидном снова;
К чему слова, они — сплошная рана.


ДЛЯ ПОДВЫПИВШЕГО ГОЛОСА

Почему мы печемся о завтрашнем гуле,
Ведь возможно мы все будем просто мертвы?
Хули! Хули!
Ху — у — у — ли —и !
Там окажутся лучшие люди, увы,
Хотят они того или нет?
Важно, что мы не отыщем свет.
А если окажутся худшие,
что ж,
       Покинем мы их, не хватаясь за нож!
       Хули! Хули!
       Ху — у — у — ли — и!


       ПРИГЛАШЕНИЕ

       Приди ко мне. Ведь я один из тех,
       Кто для познанья душ прекрасных их покинул;
       Приди ко мне, я свет принес, чтоб высветить людей
       Средь колебаний.
       Так твердил больной, мной становясь.
       Приди ко мне, Я — груда мишуры,
       Весна и осень — я.
       О как печален
       Привет с известной склонностью зерна!
       Окисленное злато!

               Перевел с английского Виктор ШИРОКОВ




      Томас Стернз ЭЛИОТ

            МИСТЕР АПОЛЛИНАКС

                                     Эзре Паунду

Когда мистер Аполлинакс посетил Соединенные
                                             Штаты
Хохот его растрезвонил чайных сервизов кантаты.
Я вспомнил о Фрагильоне, о хрупком среди берез,
И о Приапе, с прибором наперевес
Накидывающемся на даму.
В чертогах у миссис Флаккус, у профессора
                                Чаннинг-Читти дома
Он хохотал с неудержимостью зародыша,
Хохот его звучал на подводной подушке,
Словно смех старого небожителя,
Подсевшего под коралловый риф,
Откуда тела утопленников молча всплывают
                                в зеленый залив,
Выскользнув из пальцев у ила.
Голова мистера Аполлинакса глазела на меня
                                       из-под стула
Или ухмылялась с экрана
С водорослями в волосах. Я оглох от гула –
Кентавр четверкой копыт рокотал по тверди
                                             настила –
Так его сухая и страстная речь пожирала на всем
                         скаку послеобеденную скуку.
«Он, конечно, очарователен».- «Он берет нас
                                           с наскоку!»
«А что он имеет в виду?.. Эти заостренные уши...
                                Наверняка неврастеник»...
«Что-то не слишком лестное относительно наших
                                                 денег».
Из посиделок у миссис Флаккус и профессора
                                     с миссис Читти
Я запомнил нарезанный лимон и надкушенные
                                           спагетти.

                                              Перевод В. Топорова Элиот Т.С. Полые
                                        люди. СПб., 2000 (Б-ка мировой литературы.
                                        Малая серия).



      Томас Стернз ЭЛИОТ


            ПОЛЫЕ ЛЮДИ

                   Мистер Курц умерла

                   Подайте Старому Гаю

                   I
Мы полые люди,
Мы чучела, а не люди
Склоняемся вместе –
Труха в голове,
Бормочем вместе
Тихо и сухо,
Без чувства и сути,
Как ветер в сухой траве
Или крысы в груде
Стекла и жести

Нечто без формы, тени без цвета.
Мышцы без силы, жест без движенья;

Прямо смотревшие души
За краем другого Царства смерти
Видят, что мы не заблудшие
Бурные души - но только
Полые люди,
Чучела, а не люди.

II

Я глаз во сне опасаюсь,
Но в призрачном царстве смерти
Их нет никогда:
Эти глаза —
Солнечный свет на разбитой колонне,
Дрожащие ветви;
А голоса
В поющем ветре
Торжественней и отдаленней,
Чем гаснущая звезда.

Да не приближусь
В призрачном царстве смерти
Да унижусь,
Представ нарочитой личиной
В крысиной одежке, в шкуре вороньей
В поле на двух шестах
На ветру
Воробьям на страх,
Только не ближе –
Только не эта последняя встреча
В сумрачном царстве

III

Мертвая это страна
Кактусовая страна
Гаснущая звезда
Видит как воздевают руки
К каменным изваяньям
Мертвые племена.

Так ли утром, когда
Мы замираем, взыскуя
Нежности
В этом другом царстве смерти
Губы, данные нам
Для поцелуя,
Шепчут молитвы битым камням.

IV

Здесь нет глаз
Глаз нет здесь
В долине меркнущих звезд
В полой долине
В черепе наших утраченных царств
К месту последней встречи
Влачимся вместе
Страшимся речи
На берегу полноводной реки

Незрячи, пока
Не вспыхнут глаза,
Как немеркнущая звезда,
Как тысячелепестковая,
Роза сумрака царства смерти
Надежда лишь
Для пустых людей.

V

Мы пляшем перед кактусом
Кактусом кактусом
Мы пляшем перед кактусом
В пять часов утра.

Между идеей
И повседневностью
Между помыслом
И поступком
Падает Тень

             Ибо Твое есть Царство

Между зачатием
И рождением
Между движением
И ответом
Падает Тень
            Жизнь очень длинна

Между влечением
И содроганием
Между возможностью
И реальностью
Между сущностью
И проявлением
Падает Тень
            Ибо Твое есть Царство

Ибо Твое
Жизнь очень
Ибо Твое есть

Вот как кончится мир
Вот как кончится мир
Вот как кончится мир
Не взрыв но всхлип

       Поэма «Полые люди» написана в развитие «Бесплодной земли», посвященной Эзре
Паунду (его стихи см. выше), а фоном поэмы служит «Божественная комедия» Данте.
Эпиграф взят из повести Конрада «Сердце тьмы» (по мотивам повести снят фильм Копполы
«Апокалипсис сегодня»), в которой слуга сообщает о гибели своего господина словами:
«Мистер Куртц… умер». Умирает герой Конрада со словами: «Ужас! Ужас!» и «крик его
прозвучал как вздох». Со словами «Подайте Старому Гаю» дети попрошайничают 5 ноября
в день празднования неудачи Порохового заговора 1605 г. В этот день чучело главного
заговорщика Гая Фокса таскают по улицам, а затем сжигают на костре. Сопредельное
царство смерти – это и есть смерть, а «призрачное царство смерти» - жизнь «полых людей».
«Те глаза что и во сне» - взгляд дантовской Беатриче. «Ах какой колючий плод» – пародийная
плясовая. «Между замыслом и воплощением» - тройная аллюзия: 1) имитация католической
литании; 2) парафраз стихотворения Валерии «Морское кладбище»; 3) Подражание речи
Брута из трагедии Шекспира «Юлий Цезарь». «Ибо Твое есть» - конец католической
молитвы. «Жизнь длинная» - цитата из «Сердца тьмы».

                  Перевод А. Сергеева Элиот Т.С. Полые люди. СПб., 2000 (Б-ка
             мировой литературы. Малая серия).


В. Свешников (Кемецкий)

ПЕСНЬ О ВОЗВРАЩЕНИИ

Разбиваются в море льды,
Вдоль тропы прорастает трава,
Острый запах соленой воды
Обволакивает острова.

Разбиваются льды, звеня,
Хриплый ветер кричит, смеясь...
Ты едва ль узнаешь меня
В нашей встречи вечерний час.

Снег блестит на моих висках,
На лице морщины легли —
Ибо тяжко ранит тоска
На холодном краю земли.

Слишком долго к тебе одной
Белой вьюгой рвалась душа,
Когда сполох мерцал надо мной,
Как прозрачный твой синий шарф,

Слишком много ночей я вникал
В зимних звезд ледяную игру —
Ожерелья твои вспоминал,
Упадающие на грудь...

Я приду — и внесу в твой дом
Запах водорослей и смолы,
Я приду поведать о том,
Что узнал у замшелой скалы...



Мао Цзэдун


СТИХИ



КУНЬЛУНЬ

Уходит Куньлунь далеко в вышину,
Небесную высь рассекая.
Старик не желает смотреть на весну —
На что ему радость людская!
Окутанный белой своей пеленой,
Морозит он землю корой ледяной.
А только растают на солнце снега —
Беснуются реки, залив берега,
Смывают потоком людей в городах,
Точно стаю рыбешек и черепах.
Но все ж не сумело в былые века
Сказать ни одно поколенье,
Какие заслуги у старика,
Какие за ним преступленья.
А я приказал бы Куньлуню: — Смирись!
Хоть ты и глядишь в неприступную высь,
Снега отряхни и пред нами склонись.
О, если бы мог я из ножон извлечь
Могучий, скалу рассекающий меч,
Чтоб горы твои на три части рассечь,—
Европе досталась бы первая треть,
Америке — доля вторая,
А третья, чтоб реки не стали мелеть,
Пусть будет в пределах Китая.
И пусть равномернее шар наш земной
Поделит меж странами холод и зной.


ПЛАВАНИЕ

Недавно я воду черпал в Чанша
И рыбу в Учане ел не спеша.
Янцзы мы недавно пересекли,
Реку, что простерлась на тысячу ли,
И небо простер надо мной Хубэй,
Хоть ветер дует и волны пошли,
Сень сада на суше меня не влечет...
Конфуций сказал: все в мире течет,
Как струи реки этой вечно текли.

Мачта качается влево и вправо.
Черепаха-гора и гора Змея
Вечны и величавы.
И такая картина представилась вдруг:
Мост построим и свяжем с Севером Юг,
Ток Янцзы остановим плотиной могучей,
Не пропустим ушаньские с ливнями тучи,
Меж горами раскинется озеро вширь,
И богиня гор удивится:
Как меняется мир!

ГОСПОДИНУ ЛЮ Я-ЦЗЫ

Помню, пили мы чай в Гуандуне у берега моря.
А когда мы слагали стихи, был -в желтом осеннем уборе
Город Чунцин ...
Тридцать лет истекло, и еще миновал один,
В древнюю нашу столицу теперь возвратился я снова.
Осенью Ваши стихи прочитал я от слова
до слова. Много жалоб у Вас на то, что случается в мире.
Что понапрасну грустить — смотрите на вещи пошире!
Не говорите: мелка в пруду Куньмина вода.
Глубже река Фучунцзян, но рыб серебристых стада
Легче, мой друг, наблюдать в мелкой воде пруда.


СНЕГ


Лед и снег.
Ледяная картина на тысячу ли,
На десятки тысяч снега залегли.
Я гляжу: от Великой Китайской Стены
С двух сторон ее — блеск снеговой целины.
Хуанхэ замерла — и, сверкая змеей,
Горы вьются с верховьев до устья ее.
Над равниной, как спины бегущих слонов,
Горы рост свой вздымают до облаков.
В ясный день
Одеяния алые видны и белые —
Необычно прелестные.
Гор и рек очертания смелые
Очаровывали многих героев известных.
Жалко, что древние императоры —
Циньский Ши-хуан и ханьский У-ди
Были средние литераторы.
У танского императора Тайцзуна
И сунского императора Тайцзу
Не хватало в душе поэтических струн.
Чингисхан, любимец судьбы,
По орлам лишь был мастер искусной стрельбы.
Все былое закрылось столетий горою.
Если видеть хотите вы истинного героя —
Он отмечен сегодняшнею порою.

БАШНЯ ЖЕЛТОГО АИСТА


Рельсы режут Китай, на юг уходя.
Берега омывает Янцзы бесконечной струя.
Ярко зелень сверкает сквозь дымку дождя.
Замыкают Янцы Черепаха-гора и Змея,
Желтый аист от нас улетел давно,
Только башня осталась, как память о нем.
Поднимаю бокал, лью в реку вино.
Дрожь волнения чувствую в сердце моем.

ДАБАЙДИ

Небо в красном, оранжевом, желтом, зеленом,
Фиолетовом, синем, в каплях дождя отраженном.
Солнце, глянув сквозь ливень, закатится скоро.
Постепенно темнеют заставы и горы.
Здесь битва недавно еще бушевала,
От пуль и осколков пробоин осталось немало.
Горы вокруг и заставы армии нашей
В блеске радуги выглядят ярче и краше.

ГОРА ЛЮПАНЬ

Легкие тучки в небесную высь взметены.
Гляжу на гусей, летящих к югу страны,
Покуда их стаи мне в небе видны.
Кто не дойдет до Великой Стены,
Настоящим не станет бойцом.
Подсчитай по пальцам: уж мы прошли
Двадцать тысяч ли.
На горе Люпань, на самой вершине,
Знаменем нашим играет западный ветер.
Длинный аркан мы держим в крепких руках.
Когда же черно-зеленого свяжем дракона?


ЧАНША

В день осенний, холодный
Я стою над рекой многоводной,
Над бегущим на Север Сянцзяном.
Вижу горы и рощи в наряде багряном,
Изумрудные воды прозрачной реки,
По которой рыбачьи снуют челноки.

Вижу: сокол взмывает стрелой к небосводу,
Рыба в мелкой воде промелькнула, как тень.
Все живое стремится сейчас на свободу
В этот ясный, подернутый инеем день.

Увидав многоцветный простор пред собою,
Что теряется где-то во мгле,
Задаешься вопросом: кто правит судьбою
Всех живых на бескрайней земле?

Мне припомнились дни отдаленной весны,
Те друзья, с кем учился я в школе.
Все мы были в то время бодры и сильны
И мечтали о будущей воле.

По-студенчески, с жаром мы споры вели
О Вселенной, о судьбах родимой земли
И стихами во время досуга
Вдохновляли на подвиг друг друга.

В откровенных беседах своих молодежь
Не щадила тогдашних надменных вельмож.
Наши лодки неслись всем ветрам вопреки,
Но в пути задержали нас волны реки...


ХХХХХХХХХХХХх


О, зеленые реки! О, синие горы!
Скорбь, как туча, висела над вами,
День за днем,
Век из века...
Хуа То разве не был бессилен
Перед малым микробом,
Который
Жил в крови человека,
Портил кровь человека?..
Много тысяч селений
В диких травах тонуло,
Смерть гуляла по свету,
И деревни редели,
В чернобыльнике прятались хижины,—
Все омертвело, уснуло,
И не люди, а дьяволы
В дикой злобе
Кричали и пели...
Я без отдыха мчусь
По земле необъятной,
И не счесть,
Сколько ли
Каждый день пролетаю,
Я взвиваюсь с небесные выси,
А сердце стремится обратно—
И с небес я взираю
На быстрые реки Китая!
— Где же Демон болезни?
Неужто его одолели?—
Вопрошает небесный пастух
/Он — китайских крестьян воплощенье/.
Отвечаю:
Страданья народа
И Демона злого веселье
Ныне канули в вечность:
Так воду уносит теченье!


      Jean Genet

      ЖАН ЖЕНЕ

      Pompes funebres

      Торжество похорон

Дворец видений грез где плещут волны моря
Крылатый ужас стад волшебный пастырь горя
О Бог земли в ночи Евангелье перстов
Цветочных почек лед в молчании лесов
Ковчег огонь костра казнь и колодцы глаз
Создатель голых рук и неба в первый раз
Ты мирно шествуешь средь страха и огня
Сквозь то что мучит дух и что страшит меня
Разбитых вееров и кринолинов Бог
Бог брошенных домов и лип у сонных вод
Отрада сгорбленных в осенний вечер рощ
Костей, замученных и царских кладов дождь
Мой замок памяти где балом правит страх
И стражи что к тебе не пустят и в цветах
В их копьях с губками пропитанными оцтом
Смерть моей плоти Бог мой Сирым инородцем
Стою у врат твоих и песнь тебе пою
Клубок разматываю силюсь жилы рву
И вот златая нить легчайшая как пух
Нить грез твоих благих врачующих мой дух
И летних арф твоих напев чуть слышно льется
И ночь и день Любовь из твоего колодца
Я черпаю ему тому кто вечно спит
Послушай мой рассказ в нем с хрустом перебит
Костяк В ветвях изломанных скрывает
Он рай мой ад мой Слабо освещает
Дорожка лунная к нему мой путь и вскоре
Церковный мрамор волн затопит горя море.


АПОЛЛИНЕР

АРХАНГЕЛЬСК

L'anemone a fleuri dans le nom d'Archangel
Quand les anges pleuraient d'avoir des engelures.
Et le nom de Florence a soupire conclure
Les serments en vertige aux degres de l'echelle.

Des voix blanches chantant dans le nom d'Archangel
Ont module souvent des nenies de Florence
Dont les fleurs, en retour, plaguaient de lourdes transes
Les plafonds et les murs qui suintent au degel.

L'une: baie de laurier, mais l'autre: herbe angelique,
Des femmes, tour a tour, se penchent aux margelles
Et comblent le puits noir de fleurs et de reliques,
De reliques d'archange et de fleurs d'Archangel!


Charles BAUDELAIRE

Шарль Бодлер


Les fleurs du mal
(Цветы зла)


AU LECTEUR
(Предисловие)

La sottise, l'erreur, le peche, la lesine,
Occupent nos esprits el travaillent nos corps,
Et nous alimentons nos aimables remords,
Comme les mendiants nourrissent leur vermine.

Nos peches sont tetus, nos repentirs sont laches;
Nous nous faisons payer grassement nos aveux,
Et nous rentrons gaiement dans le chemin bourbeux,
Croyant par de vils pleurs laver toutes nos taches.

Sur 1'oreiller du mal c'est satan Trismegiste
Qui berce longuement notre esprit enchante,
Et le riche metal de notre volonte
Est tout vaporise par ce savant chimiste.

C'est le Diable qui tient les fils qui nous remuent!
Aux objets repugnants nous trouvons des appas;
Chaque jour vers l'Enfer nous descendons d'un pas,
Sans horreur, a travers des tenebres qui puent.

Ainsi qu'un debauche pauvre qui baise et mange
Le sein martyrise d'une antique catin,
Nous volons au passage un plaisir clandestin
Que nous pressons bien fort comme une vieille orange.

Serre, fourmillant, comme un million d'helminthes,
Dans nos cerveaux ribote un peuple de Demons,
Et, quand nous respirons, la Mort dans nos poumons
Descend, fleuve invisible, avec de sourdes plaintes.

Si le viol, le poison, le poignard, l'incendie,
N'ont pas encore brode de leurs plaisants dessins
Le canevas banal de nos piteux destins,
C'est que notre ame, helas! n'est pas assez hardie.

Mais parmi les chacals, les pantheres, les lices,
Les singes, les scorpions, les vautours, les serpents,
Les monstres glapissants, hurlants, grognants, rampants,
Dans la menagerie infame de nos vices,

Il en est un plus laid, plus mechant, plus immonde!
Quoiqu'il ne pousse ni grands gestes ni grands cris,
Il ferait volontiers de la terre un debris
Et dans un baillement avalerait le monde;

C'est l'Ennui! — l'ceil charge d'un pleur involontaire,
Il reve d'echafauds en fumant son houka.
Tu le connais, lecteur, ce monstre delicat,
— Hypocrite lecteur, — mon semblable, — mon frere!


BENEDICTION
(Благословение)


Lorsque, par un decret des puissances supremes,
Le Poete apparait en ce monde ennuye,
Sa mere epouvantee et pleine de blasphemes
Crispe ses poings vers Dieu, qui la prend en pitie:

— «Ah! que n'ai-je mis bas tout un nпud de viperes
Plutot que de nourrir cette derision!
Maudite soit la nuit aux plaisirs ephemeras
Ou mon ventre a concu mon expiation!

«Puisque tu m'as choisie entre toutes les femmes
Pour etre le degout de mon triste mari,
Et que je ne puis pas rejeter dans les flammes,
Comme un billet d'amour, ce monstre rabougri,

«Je ferai rejaillir ta haine qui m'accable
Sur l'instrument maudit de tes mechancetes,
Et je tordrai si bien cet arbre miserable,
Qu'il ne pourra pousser ses boutons empestes!»

Elle ravale ainsi l'ecume de sa haine,
Et, ne comprenant pas les desseins eternels,
Elle-meme prepare au fond de la Gehenne
Les buchers consacres aux crimes maternels.

Pourtant, sous la tutelle invisible d'un Ange,
L'Enfant desherite s'enivre de soleil,
Et dans tout ce qu'il voit et dans tout ce qu'il mange
Retrouve l'ambroisie et le nectar vermeil.

Il joue avec le vent, cause avec le nuage,
Et s'enivre en chantant du chemin de la croix;
Et l'Esprit qui le suit dans son pelerinage
Pleure de le voir gai comme un oiseau des bois.

Tous ceux qu'il veut aimer l'observent avec crainte,
Ou bien, s'enhardissant de sa tranquillite,
Cherchent a qui saura lui tirer une plainte,
Et font sur lui l'essai de leur ferocite.

Dans le pain et le vin destines a sa bouche
Ils melent de la cendre avec d'impurs crachats;
Avec hypocrisie ils jettent ce qu'il touche,
Et s'accusent d'avoir mis leurs pieds dans ses pas.

Sa femme va criant sur les places publiques:
«Puisqu'il me trouve assez belle pour m'adorer,
Je ferai le metier des idoles antiques,
Et comme elles je veux me faire redorer;

«Et je me soulerai de nard, d'encens, de myrrhe,
De genuflexions, de viandes et de vins,
Pour savoir si je puis dans un coeur qui m'admire
Usurper en riant les hommages divins!

«Et, quand je m'ennuierai de ces farces impies,
Je poserai sur lui ma frele et forte main;
Et mes ongles, pareils aux ongles des harpies,
Sauront jusqu'a son coeur se frayer un chemin.

«Comme un tout jeune oiseau qui tremble et qui palpite,
J'arracherai ce coeur tout rouge de son sein,
Et, pour rassasier ma bete favorite,
Je le lui jetterai par terre avec dedain!»

Vers le Ciel, ou son ceil voit un trone splendide,
Le Poete serein leve ses bras pieux,
Et les vastes eclairs de son esprit lucide
Lui derobent 1'aspect des peuples furieux:

— «Soyez beni, mon Dieu, qui donnez la souffrance
Comme un divin remede a nos impuretes
Et comme la meilleure et la plus pure essence
Qui prepare les forts aux saintes voluptes!

«Je sais que vous gardez une place au Poete
Dans les rangs bienheureux des saintes Legions,
Et que vous 1'invitez a l'eternelle fete
Des Trones, des Vertus, des Dominations.

«Je sais que la douleur est la noblesse unique
Ou ne mordront jamais la terre et les enfers,
Et qu'il faut pour tresser ma couronnt mystique
Imposer tous les temps et tous les univers.

«Mais les bijoux perdus de 1'antique Palmyre,
Les metaux inconnus, les perles de la mer,
Par votre main montes, ne pourraient pas suffire
A ce beau diademe eblouissant et clair;

«Car il ne sera fait que de pure lumiere,
Puisee au foyer saint des rayons primitifs,
Et dont les yeux mortels, dans leur splendeur entiere,
Ne sont que des miroirs obscurcis et plaintifs!»


L'ALBATROS
(Альбатрос)

Souvent, pour s'amuser, les hommes d'equipage
Prennent des albatros, vastes oiseaux des mers,
Qui suivent, indolents compagnons de voyage,
Le navire glissant sur les gouffres amers.

A peine les ont-ils deposes sur les planches,
Que ces rois de 1'azur, maladroits et honteux,
Laissent piteusement leurs grandes ailes blanches
Comme des avirons trainer a cote d'eux.

Ce voyageur aile, comme il est gauche et veule!
Lui, naguere si beau, qu'il est comique et laid!
L'un agace son bec avec un brule-gueule,
L'autre mime, en boitant, l'infirme qui volait!

Le Poete est semblable au prince des nuees
Qui hante la tempete et se rit de 1'archer;
Exile sur le sol au milieu des huees,
Ses ailes de geant l'empechent de marcher.


ELEVATION
(Полет)

Au-dessus des etangs, au-dessus des vallees,
Des montagnes, des bois, des nuages, des mers,
Par-dela le soleil, par-dela les ethers,
Par-dela les confins des spheres etoilees,

Mon esprit, tu te meus avec agilite,
Et, comme un bon nageur qui se pame dans l'onde,
Tu sillonnes gaiement 1'immensite profonde
Avec une indicible et male volupte.

Envole-toi bien loin de ces miasmes morbides;
Va te purifier dans l'air superieur,
Et bois, comme une pure et divine liqueur,
Le feu clair qui remplit les espaces limpides,

Derriere les ennuis et les vastes chagrins
Qui chargent de leur poids l'existence brumeuse,
Heureux celui qui peut d'une aile vigoureuse
S'elancer vers les champs lumineux et sereins;

Celui dont les pensers, comme des alouettes,
 Vers les cieux le matin prennent un libre essor,
- Qui plane sur la vie, et comprend sans effort
Le langage des fleurs et des choses muettes!


(«Я полюбил нагих веков воспоминанья…»)

J'aime le souvenir de ces epoques nues,
Dont Phoebus se plaisait a dorer les statues.
Alors l'homme et la femme en leur agilite
Jouissaient sans mensonge et sans anxiete,
Et, le ciel amoureux leur caressant 1'echine,
Exercaient la sante de leur noble machine.
Cybele alors, fertile en produits genereux,
Ne trouvait point ses fils un poids trop onereux,
Mais, louve au coeur gonfle de tendresses communes,
Abreuvait l'univers a ses tetines brunes.
L'homme, elegant, robuste et fort, avait le droit
D'etre fier des beautes qui le nommaient leur roi;
Fruits purs de tout outrage et vierges de gercures,
Dont la chair lisse et ferme appelait les morsures!

Le Poete aujourd'hui, quand il veut concevoir
Ces natives grandeurs, aux lieux ou se font voir
La nudite de l'homme et celle de la femme,
Sent un froid tenebreux envelopper son ame
Devant ce noir tableau plein d'epouvantement.
O monstruosites pleurant leur vetement!
O ridicules troncs! torses dignes des masques!
O pauvres corps tordus, maigres, ventrus ou flasques,
Que le dieu de 1'Utile, implacable et serein,
Enfants, emmaillota dans ses langes d'airain!
Et vous, femmes, helas! pales comme des cierges,
Que ronge et que nourrit la debauche, et vous, vierges,
Du vice maternel trainant l'heredite
Et toutes les hideurs de la fecondite!

Nous avons, il est vrai, nations corrompues,
Aux peuples anciens des beautes inconnues:
Des visages ronges par les chancres du coeur,
Et comme qui dirait des beautes de langueur;
Mais ces inventions de nos muses tardives
N'empecheront jamais les races maladives
De rendre a la jeunesse un hommage profond,
— A la sainte jeunesse, a l'air simple, au doux front,
A 1'oeil limpide et clair ainsi qu'une eau courante,
Et qui va repandant sur tout, insouciante
Comme 1'azur du ciel, les oiseaux et les fleurs,
Ses parfums, ses chansons et ses douces chaleurs!


(«Тебя, как свод ночной, безумно я люблю…»)

Je t'adore a l'egal de la voute nocturne,
O vase de tristesse, o grande taciturne,
Et t'aime d'autant plus, belle, que tu me fuis
Et que tu me parais, ornement de mes nuits,
Plus ironiquement accumuler les lieues
Qui separent mes bras des immensites bleues.

Je m'avance a 1'attaque, et je grimpe aux assauts,
Comme apres un cadavre un choeur de vermisseaux.
Et je cheris, o bete implacable et cruelle!
Jusqu'a cette froideur par ou tu m'es plus bell!
(«Я эту ночь провел с еврейкою…»)

Une nuit que j'etais pres d'une affreuse Juive,
Comme au long d'un cadavre un cadavre etendu
Je me pris a songer pres de ce corps vendu
A la triste beaute dont mon desir se prive.

Je me representai sa majeste native,
Son regard de vigueur et de graces arme,
Ses cheveux qui lui font un casque parfume,
Et dont le souvenir pour 1'amour me ravive.

Car j'eusse avec ferveur baise ton noble corps,
Et depuis tes pieds frais jusqu'a tes noires tresses
Deroule le tresor des profondes caresses,

Si, quelque soir, d'un pleur obtenu sans effort
Tu pouvais seulement, o reine des cruelles!
Obscurcir la splendeur de tes froides prunelles.


               LE CHAT
               (Кошки)

Viens, mon beau chat, sur mon coeur amoureux;
Retiens les griffes de ta patte,
Et laisse-moi plonger dans tes beaux yeux,
Meles de metal et d'agate.

Lorsque mes doigts caressent a loisir
Ta tete et ton dos elastique,
Et que ma main s'enivre du plaisir
De palper ton corps electrique,

Je vois ma femme en esprit. Son regard,
Comme le tien, aimable bete,
Profond et froid, coupe et fend comme un

Et, des pieds jusques a la tete,
Un air subtil, un dangereux parfum
Nagent autour de son corps brun.

               LE BALCON
               (Балкон)

Mere des souvenirs, maitresse des mattresses,
O toi, tous mes plaisirs! o toi, tous mes devoirs!
Tu te rappelleras la beaute des caresses,
La douceur du foyer et le charme des soirs,
Mere des souvenirs, maitresse des maitresses!

Les soirs illumines par 1'ardeur du charbon,
Et les soirs au balcon, voiles de vapeurs roses.
Que ton sein m'etait doux! que ton coeur m'etair bon!
Nous avons dit souvent d'imperissables choses
Les soirs illumines par 1'ardeur du charbon.

Que les soleils sont beaux dans les chaudes soirees!
Que 1'espace est profond! que le coeur est puissant!
En me penchant vers toi, reine des adorees,
Je croyais respirer le parfum de ton sang.
Que les soleils sont beaux dans les chaudes soirees!

La nuit s'epaississait ainsi qu'une cloison,
Et mes yeux dans le noir devinaient tes prunelles,
Et je buvais ton souffle, o douceur! o poison!
Et tes pieds s'endormaient dans mes mains fraternelles.
La nuit s'epaississait ainsi qu'une cloison.


Je sais l'art d'evoquer les minutes heureuses,
Et revis mon passe blotti dans tes genoux.
Car a quoi bon chercher tes beautes langoureuses
Ailleurs qu'en ton cher corps et qu'en ton cnur si doux?
Je sais l'art d'evoquer les minutes heureuses!

Ces serments, ces parfums, ces baisers infinis,
Renaitront-ils d'un gouffre interdit a nos sondes,
Comme montent au ciel les soleils rajeunis
Apreg s'etre laves au fond des mers profondes?
— O serments! o parfums! o baisers infinis!


(«Что можешь ты сказать, мой дух, всегда ненастный…»)

Que diras-tu ce soir, pauvre ame solitaire,
Que diras-tu, mon coeur, coeur autrefois fletri,
A la tres belle, a la tres bonne, a la tres chere,
Dont le regard divin t'a soudain refleuri?

- Nous mettrons notre orgueil a chanter ses louanges:
Rien ne vaut la douceur de son autorite;
Sa chair spirituelle a le parfum des Anges,
Et son ceil nous revet d'un habit de clarte.

Que ce soit dans la nuit et dans la solitude,
Que ce soit dans la rue et dans la multitude,
Son fantome dans 1'air danse comme un flambeau.

Parfois il parle et dit: "Je suis belle, et j'ordonne
Que pour 1'amour de moi vous n'aimiez que le Beau;
Je suis l'Ange gardien, la Muse et la Madone."



        A UNE DAME CREOLE
             (Креолке)
Au pays parfume que le soleil caresse,
J'ai connu, sous un dais d'arbres tout empourpres
Et de palmiers d'ou pleut sur les yeux la paresse,
Une dame creole aux charmes ignores.

Son teint est pale et chaud; la brune enchanteresse
A dans le cou des airs noblement manieres;
Grande et svelte en marchant comme une chasseresse,
Son sourire est tranquille et ses yeux assures.

Si vous alliez, Madame, au vrai pays de gloire,
Sur les bords de la Seine ou de la verte Loire,
Belle digne d'orner les antiques manoirs,

Vous feriez, a l'abri des ombreuses retraites,
Germer mille sonnets dans le coeur des poetes,
Que vos grands yeux rendraient plus soumis que noirs.



       TRISTESSES DE LA LUNE
            (Печаль Луны)

Ce soir, la lune reve avec plus de paresse;
Ainsi qu'une beaute, sur de nombreux coussins,
Qui d'une main distraite et legere caresse
Avant de s'endormir le contour de ses seins,

Sur le dos satine des molles avalanches,
Mourante, elle se livre aux longues pamoisons,
Et promene ses yeux sur les visions blanches
Qui montent dans 1'azur comme des floraisons.

Quand parfois sur ce globe, en sa langueur oisive,
Elle laisse filer une larme furtive,
Un poete pieux, ennemi du sommeil,

Dans le creux de sa main prend cette larme pale
Aux reflets irises comme un fragment d'opale,
Et la met dans son coeur loin des yeux du soleil.



       A UNE PASSANTE
         (ПРОХОЖЕЙ)


La rue assourdissante autour de moi hurlait.
Longue, mince, en grand deuii, douleur majestueuse,
Une femme passa, d'une main fastueuse
Soulevant, balancant le feston et l’ourlet;

Agile et noble, avec sa jambe de statue.
Moi, je buvais, crispe comme un extravagant,
Dans son ceil, ceil livide ou germe l'ouragan,
La douceur qui fascine et le plaisir qui tue.

Un eclair... puis la nuit! — Fugitive beaute
Dont le regard m'a fait soudainement renaitre,
Ne te verrai-je plus que dans l’eternite ?

Ailleurs, bien loin d'ici! trop tard! jamais peut-etre!
Car j'ignore oil tu fuis, tu ne sais ou je vais,
O toi que j'eusse aimee o toi qui le savais!


       ПРОХОЖЕЙ

Ревела улица, гремя со всех сторон.
В глубоком трауре, стан тонкий изгибая,
Вдруг мимо женщина прошла, едва качая
Рукою пышною край платья и фестон,

С осанкой гордою, с ногами древних статуй...
Безумно скорчившись, я пил в ее зрачках,
Как бурю грозную в багровых облаках,
Блаженство дивных чар, желаний яд проклятый!

Блистанье молнии... и снова мрак ночной!
Взор Красоты, на миг мелькнувшей мне случайно!
Быть может, в вечности мы свидимся с тобой;

Быть может, никогда! и вот осталось тайной,
Куда исчезла ты в безмолвье темноты.
Тебя любил бы я — и это знала ты!


LE VIN DES AMANTS
(Вино любовников)

Aujourd'hui l'espace est splendide!
Sans mors, sans eperons, sans bride,
Partons a cheval sur le vin
Pour un ciel feerique et divin!

Comme deux anges que torture
Une implacable calenture,
Dans le bleu cristal du matin
Suivons le mirage lointain!

Mollement balances sur l'aile
Du tourbillon intelligent,
Dans un delire parallele,

Ma soeur, cote a cote nageant,
Nous fuirons sans repos ni treves
Vers le paradis de mes reves!
       LE BEAU NAVIRE

       (прекрасный корабль)

Je veux te raconter, o molle enchanteresse!
 Les diverses beautes qui parent ta jeunesse;
Je veux te peindre ta beaute,
Ou 1'enfance s'allie a la maturite.

Quand tu vas balayant 1'air de ta jupe large,
Tu fais 1'effet d'un beau vaisseau qui prend le large,
Charge de toile, et va roulant
Suivant un rythme doux, et paresseux, et lent.

Sur ton cou large et rond, sur tes epaules grasses,
Ta tete se pavane avec d'etranges graces;
D'un air placide et triomphant
Tu passes ton chemin, majestueuse enfant.

Je veux te raconter, o molle enchanteresse!
Les diverses beautes qui parent ta jeunesse;
Je veux te peindre ta beaute,
Ou l'enfance s'allie a la maturite.

Ta gorge qui s'avance et qui pousse la moire,
Ta gorge triomphante est une belle armoire
Dont les panneaux bombes et clairs
Comme les boucliers accrochent des eclairs;

Boucliers provocants, armes de pointes roses!
Armoire a doux secrets, pleine de bonnes choses,
De vins, de parfums, de liqueurs
Qui feraient delirer les cerveaux et les coeurs!

Quand tu vas balayant 1'air de ta jupe large,
Tu fais 1'effet d'un beau vaisseau qui prend le large,
Charge de toile, et va roulant
Suivant un rythme doux, et paresseux, et lent.

Tes nobles jambes, sous les volants qu'elles chassent,
Tourmentent les desirs obscurs et les agacent,
Comme deux sorcieres qui font
Tourner un philtre noir dans un vase profond.

Tes bras, qui se joueraient des precoces hercules,
Sont des boas luisants les solides emules,
Faits pour serrer obstinement,
Comme pour l'imprimer dans ton coeur, ton amant.

Sur ton cou large et rond, sur tes epaules grasses,
Ta tete se pavane avec d'etranges graces;
D'un air placide et triomphant
Tu passes ton chemin, majestueuse enfant.
       L'INVITATION AU VOYAGE
       (приглашение к путешествию)

        Mon enfant, ma soeur,
        Songe a la douceur
D'aller la-bas vivre ensemble!
        Aimer a loisir
        Aimer et mourir
Au pays qui te ressemble!
        Les soleils mouilles
        De ces ciels brouilles
Pour mon esprit ont les charmes
        Si mysterieux
        De tes traitres yeux,
Brillant a travers leurs larmes.

La, tout n'est qu'ordre et beaute,
Luxe, calme et volupte.

Des meubles luisants,
      Polis par les ans,
Decoreraient notre chambre;
      Les plus rares fleurs
      Melant leurs odeurs
Aux vagues senteurs de l'ambre,
      Les riches plafonds,
      Les miroirs profonds,

La splendeur orientale,
       Tout y parlerait
       A lame en secret
Sa douce langue natale.

La, tout n'est qu'ordre et beaute,
Luxe, calme et volupte.

        Vois sur ces canaux
        Dormir ces vaisseaux
Dont l'humeur est vagabonde;
        C'est pour assouvir
        Ton moindre desir
Qu'ils viennent du bout du monde.
        — Les soleils couchants
        Revetent les champs,
Les canaux, la ville entiere,
        D'hyacinthe et d'or;
        Le monde s'endort
Dans une chaude lumiere.

       La, tout n'est qu'ordre et beaute,
       Luxe, calme et volupte.
       LE CHAT
         (Кот)

I

Dans ma cervelle se promene,
Ainsi qu'en son appartement,
Un beau chat, fort, doux et charmant.
Quand il miaule, on 1'entend a peine,

Tant son timbre est tendre et discret;
Mais que sa voix s'apaise ou gronde,
Elle est toujours riche et profonde.
C'est la son charme et son secret.

Cette voix, qui perle et qui filtre
Dans mon fonds le plus tenebreux,
Me remplit comme un vers nombreux
Et me rejouit comme un philtre.

Elle endort les plus cruels maux
Et contient toutes les extases;
Pour dire les plus longues phrases,
Elle n'a pas besoin de mots.

Non, il n'est pas d'archet qui morde
Sur mon coeur, parfait instrument,
Et fasse plus royalement
Chanter sa plus vibrante corde,

Que ta voix, chat mysterieux,
Chat seraphique, chat etrange,
En qui tout est, comme en un ange,
Aussi subtil qu'harmonieux!

II

De sa fourrure blonde et brune
Sort un parfum si doux, qu'un soir
J'en fus embaume, pour l’avoir
Caressee une fois, rien qu'une.

C'est l’esprit familier du lieu;
Il juge, il preside, il inspire
Toutes choses dans son empire;
Peut-etre est-il fee, est-il dieu?

Quand mes yeux, vers ce chat que j’aime
Tires comme par un aimant,
Se retournent docilement
Et que je regarde en moi-meme,

Je vois avec etonnement
Le feu de ses prunelles pales,
Clairs fanaux, vivantes opales,
Qui me contemplent fixement.

LE CYGNE
(Лебедь)

I

Andromaque, je pense a vous! — Ce petit fleuve,
Pauvre et triste miroir ou jadis resplendit
L'immense majeste de vos douleurs de veuve,
Ce Simois menteur qui par vos pleurs grandit,

A feconde soudain ma memoire fertile,
Quand le traversais le nouveau Carrousel
Le vieux Paris n'est plus (la forme d'une ville
Change plus vite, helas! que le coeur d'un mortel);

Je ne vois qu'en esprit tout ce camp de baraques,
Ces tas de chapiteaux ebauches et de futs,
Les herbes, les gros blocs verdis par l'eau des floques
Et, brillant aux carreaux, le bric-a-brac confus.

La s'etalait jadis une menagerie;
La je vis, un matin, a l'heur ou sous les cieux
Froids et clairs le Travail s'eveille, ou la voirie
Pousse un sombre ouragan dans l'air silencieux,

Un cygne qui s'etait evade de sa cage,
Et, de ses pieds palmes frotant le pave sec,
Sur le sol raboteux trainait son grand plumage.
Pres d'un ruisseau sans eau la bete ouvrant le bec

Baignait nerveusement ses ailes dans la poudre,
Et disait, le coeur plein de son beau lac natal:
«Eau, quand donc pleuvras-tu? Quand tonneras-tu, foudre?»
Je vois ce malheureux, mythe etrange et fatal,

Vers le ciel quelquefois, comme l'homme d'Ovide,
Vers le ciel ironique et cruellement bleu,
Sur son cou convulsif tendant sa tete avide,
Comme s'il adressait des reproches a Dieu!

II

Paris change, mais rien dans ma melancolie
N'a bouge! Palais neufs, echafaudages, blocs,
Vieux faubourgs, tout pour moi devient allegorie,
Et mes chers souvenirs sont plus lourds que des rocs.

Aussi devant ce Louvre une image m'opprime:
Je pense a mon grand cygne, avec ses gestes fous,
Comme les exiles, ridicule et sublime,
Et ronge d'un desir sans treve! Et puis a vous,
Andromaque, des bras d'un grand epoux tombee,
Vil betail, sous la main de superbe Pyrrhus,
Aupres d'un tombeau vide en extase courbee,
Veuve d' Hector, helas! et femme d'Helenus!

Je pense a la negresse, amaigrie et phtisique,
Pietinant dans la boue, et cherchant, l'oeil hagard,
Les cocotiers absents de la superbe Afrique
Derriere la muraille immense du brouiuard;

A quiconque a perdu ce qui ne se retrouve
Jamais! jamais! a ceux qui s'abreuvent des pleurs
Et tettent la Douleur comme une bonne louve!
Aux maigres orphelins sechant comme des fleurs!

Ainsi dans la foret ou mon esprit s'exile
Un vieux Souvenir sonne a plein souffle du cor!
Je pense aux matelots oublies dans une ile,
Aux captifs, aux vaincus!.... A bien d'autres encor!


ЛЕБЕДЬ

I

Я о тебе одной мечтаю, Андромаха,
Бродя задумчиво по новой Карусель,
Где скудный ручеек, иссякший в груде праха,
Вновь оживил мечту, бесплодную досель.
О, лживый Симоис, как зеркало живое
Ты прежде отражал в себе печаль вдовы.
Где старый мой Париж!.. Трудней забыть былое,
Чем внешность города пересоздать! Увы!..
Я созерцаю вновь кругом ряды бараков,
Обломки ветхие распавшихся колонн,
В воде зацветших луж ищу я тленья знаков,
Смотрю на старый хлам в витринах у окон.
Здесь прежде, помнится, зверинец был построен;
Здесь — помню — видел я среди холодной мглы,
Когда проснулся Труд и воздух был спокоен,
Но пыли целый смерч взвивался от метлы,
Больного лебедя; он вырвался из клетки
И, тщетно лапами сухую пыль скребя
И по сухим буграм свой пух роняя редкий,
Искал, раскрывши клюв, иссохшего ручья.
В пыли давно уже пустого водоема
Купая трепет крыл, все сердце истомив
Мечтой об озере, он ждал дождя и грома,
Возникнув предо мной, как странно-вещий миф.
Как муж Овидия, в небесные просторы
Он поднял голову и шею, сколько мог,
И в небо слал свои бессильные укоры —
Но был небесный свод насмешлив, нем и строг.
II
Париж меняется — но неизменно горе;
Фасады новые, помосты и леса,
Предместья старые — все полно аллегорий
Для духа, что мечтам о прошлом отдался.
Воспоминания, вы тяжелей, чем скалы;
Близ Лувра грезится мне призрак дорогой,
Я вижу лебедя: безумный и усталый,
Он предан весь мечте, великий и смешной.
Я о тебе тогда мечтаю, Андромаха!
Супруга, Гектора предавшая, увы!
Склонясь над урною, где нет святого праха,
Ты на челе своем хранишь печаль вдовы;
— О негритянке той, чьи ноги тощи, босы:
Слабеет вздох в ее чахоточной груди,
И гордой Африки ей грезятся кокосы,
Но лишь туман встает стеною впереди;
— О всех, кто жар души растратил безвозвратно,
Кто захлебнуться рад, глотая слез поток,
Кто волчью грудь Тоски готов сосать развратно,
 О всех, кто сир и гол, кто вянет, как цветок!
В лесу изгнания брожу, в тоске упорный,
И вас, забытые среди пустынных вод,
Вас, павших, пленников, как долгий зов валторны,
 Воспоминание погибшее зовет.

       PARFUM EXOTIQUE

       (Экзотический аромат)

Quand, les deux yeux fermes, en un soir chaud d'automne
Je respire 1'odeur de ton sein chaleureux,
Je vois se derouler des rivages heureux
Qu'eblouissent les feux d'un soleil monotone;

Une ile paresseuse ou la nature donne
Des arbres singuliers et des fruits savoureux;
Des hommes dont le corps est mince et vigoureux,
Et des femmes dont l'oeil par sa franchise etonne.

Guide par ton odeur vers de charmants climats,
Je vois un port rempli de voiles et de mats
Encor tout fatigues par la vague marine,

Pendant que le parfum des verts tamariniers,
Qui circule dans 1'air et m'enfle la narine,
Se mele dans mon ame au chant des mariniers.



       ЭКЗОТИЧЕСКИЙ АРОМАТ

Когда, закрыв глаза, я, в душный вечер лета,
Вдыхаю аромат твоих нагих грудей,
Я вижу пред собой прибрежия морей,
Залитых яркостью однообразной света;
Ленивый остров, где природой всем даны
Деревья странные с мясистыми плодами;
Мужчин, с могучими и стройными телами,
И женщин, чьи глаза беспечностью полны.
За острым запахом скользя к счастливым странам,
Я вижу порт, что полн и мачт, и парусов,
Еще измученных борьбою с океаном,
И тамариндовых дыхание лесов,
Что входит в грудь мою, плывя к воде с откосов,
Мешается в душе с напевами матросов.


      УКРАШЕНЬЯ
И разделась моя госпожа догола;
Все сняла, не сняла лишь своих украшений,
Одалиской на вид мавританской была,
И не мог избежать я таких искушений.

Заплясала звезда, как всегда, весела,
Ослепительный мир, где металл и каменья;
Звук со светом совпал, мне плясунья мила;
Для нее в темноте не бывает затменья.

Уступая любви, прилегла на диван,
Улыбается мне с высоты безмятежно;
Устремляюсь я к ней, как седой океан
Обнимает скалу исступленно и нежно.

Насладилась игрой соблазнительных поз
И глядит на меня укрощенной тигрицей,
Так чиста в череде страстных метаморфоз,
Что за каждый мой взгляд награжден я сторицей.

Этот ласковый лоск чрева, чресел и ног,
Лебединый изгиб ненаглядного сада
Восхищали меня, но дороже залог —
Груди-гроздья, краса моего винограда;

Этих прелестей рать краше вкрадчивых грез;
Кротче ангелов зла на меня нападала,
Угрожая разбить мой хрустальный утес,
Где спокойно душа до сих пор восседала.

Отвести я не мог зачарованных глаз,
Дикой далью влекли меня смуглые тропы;
Безбородого стан и девический таз,
Роскошь бедер тугих, телеса Антиопы!

Свет погас; догорал в полумраке камин,
Он светился чуть-чуть, никого не тревожа;
И казалось, бежит у ней в жилах кармин,
И при вздохах огня амброй лоснится кожа.
                                                    (перевод В. Микушевича)


      ДРАГОЦЕННОСТИ

Знаток моей души, она была нагой –
Лишь драгоценности на ней, звеня, плясали,
И придавали ей, такой мне дорогой,
Вид торжествующей невольницы в серале.

Когда весь этот мир металла и камней
Неистовствует, слух и зренье поражая,
Безумца буйного я делаюсь шальней,
Затем что смесь лучей и звуков обожаю.

И вот, ласкать себя давая вновь и вновь,
С софы, как со скалы, желанная следила,
Как подступает к ней волной моя любовь,
Что море глубиной стократ превосходила.

Ручной тигрицею зрачки в меня вперив,
Она мечтательно переменяла позы,
И были, чистоту со сладострастьем слив,
Еще пленительней ее метаморфозы.

С лебяжьей гибкостью змеясь на простынях,
Все члены у нее, как сок олив, лоснились,
Отражены в моих всевидящих глазах;
А гроздья спелые грудей ко мне клонились

Нежней, чем духи зла под кровом темноты,
Чтоб ниспровергнулась покорно и устало
Опять моя душа с хрустальной высоты,
Где в одиночестве и мире восседала.

Сверкал огнем кармин со смуглого лица,
И стан был, несмотря на пышность форм, так тонок,
Как если б водрузил художник торс юнца
На мощный таз одной из древних амазонок.

Меж тем и в лампе свет безропотно погас.
Лишь пламя очага нам озаряло ложе
И, жаркий вздох издав, ложилось всякий раз
Кровавым отблеском на бронзу пряной кожи.
                                                      (перевод Ю. Корнеева)

      УКРАШЕНИЯ

Дорогая нагою была, но на ней
Мне в угоду браслеты да бусы звенели,
И смотрела она и вольней, и властней,
И блаженней рабынь на гаремной постели.
Пляшет мир драгоценностей, звоном дразня,
Ударяет по золоту и самоцветам.
В этих чистых вещах восхищает меня
Сочетанье внезапное звука со светом.

И лежала она, и давалась любить,
Улыбаясь от радости с выси дивана,
Если к ней, как к скале, я хотел подступить
Всей любовью, бездонной, как глубь океана.

Укрощенной тигрицею, глаз не сводя,
Принимала мечтательно разные позы,
И невинность, и похоть в движеньях блюдя,
Чаровали по-новому метаморфозы.

Словно лебедь, волнистым водила бедром,
Маслянисто у ней поясница лоснилась.
Нет, не снилось мне это. Во взоре моем
Чистота ее — светом святым прояснилась.

И назревшие гроздья грудей, и живот,
Эти нежные ангелы зла и порока,
Рвались душу мне свергнуть с хрустальных высот,
Где в покое сидела она одиноко.

Антиопины бедра и юноши грудь,
Завладевши моим ясновидящим глазом,
Новой линией жаждали вновь подчеркнуть
Стан, который так стройно вознесся над тазом.

Лампа при смерти в спальне горела одна
И покорно, как угли в печи, умирала.
Каждый раз, как огнисто вздыхала она,
Под румянами кровь озверело играла.
                                                                  (перевод С. Петрова)
               (Украшенья)
               The Jewels
The beloved was naked, and knowing my heart,
had retained only her vibrant jewels,
whose pageantry gave to her a rich and conquering air
such as belonged, on langorous days, to Moorish concubines.
This world radiant of metal and rock
ravishes me, and when its bright
and mocking noise leaps in dance, I madly love
those things in which sound is mixed with light.
She lay thus, abandoned to love,
and from the height of the couch, smiled
carelessly at my ardor that rose, deep and fragrant as the sea,
mounting toward her as toward a pale cliff.
Eyeing me like a tamed tiger,
she posed with a vague and dreamy air,
and candor, being joined to shamelessness,
gave fresh charm to all her metamorphoses.
Polished with oil, undulant like a swan,
arm and leg, thigh and loins
passed before my serene and clairvoyant eyes;
while her belly and breasts, fruits of my vine,
Hovered, more seductive than Fallen Angels,
to trouble the repose in which my soul lay,
and to lure it from the crystal rock where,
calm and solitary, it had been enthroned.
I thought I saw the hips of Antiope
joined by a new design to a boyish torso,
so that her figure thrust forth its pelvis -
how superb the rouge on this brown and tawny complexion!
The lamp had resigned itself to dying.
The hearth alone illuminated the room,
and each time it heaved forth a flaming sigh,
flooded her amber skin with blood!


CONFESSION

(Признание)

Une fois, une seule, aimable et douce femme,
A mon bras votre bras poli
S'appuya (sur le fond tenebreux de mon ame
Ce souvenir n'est point pali);

Il etait tard; ainsi qu'une medaille neuve
La pleine lune s'etalait,
Et la solennite de la nuit, comme un fleuve,
Sur Paris dormant ruisselait.

Et le long des maisons, sous les portes cocheres,
Des chats passaient furtivement,
L'oreille au guet, ou bien, comme des ombres cheres,
Nous accompagnaient lentement.

Tout a coup, au milieu de l’intimite libre
Eclose a la pale clarte,
De vous, riche et sonore instrument ou ne vibre
Que la radieuse gaiete,

De vous, claire et joyeuse ainsi qu'une fanfare
Dans le matin etincelant,
Une note plaintive, une note bizarre
S'echappa, tout en chancelant

Comme une enfant chetive, horrible, sombre, immonde,
Dont sa famille rougirait,
Et qu'elle aurait longtemps, pour la cacher au monde
Dans un caveau mise au secret.

Pauvre ange, elle chantait, votre note criarde:
«Que rien ici-bas n'est certain,
Et que toujours, avec quelque soin qu'il se farde,
Se trahit 1'egoisme humain;

«Que c'est un dur metier que d'etre belle femme,
Et que c'est le travail banal
De la danseuse folle et froide qui se pame
Dans un sourire machinal;

«Que batir sur les coeurs est une chose sotte;
Que tout craque, amour et beaute,
Jusqu'a ce que 1'Oubli les jette dans sa hotte
Pour les rendre a 1'Eternite!»

J'ai souvent evoque cette lune enchantee,
Ce silence et cette langueur,
Et cette confidence horrible chuchotee
Au confessionnal du coeur.

L'AME DU VIN

(Душа вина)

Un soir, l'ame du vin chantait dans les bouteilles:
«Homme, vers toi je pousse, o cher desherite,
Sous ma prison de verre et mes cires vermeilles,
Un chant plein de lumiere et de fraternite!

«Je sais combien il faut, sur la colline en flamme,
De peine, de sueur et de soleil cuisant
Pour engendrer ma vie et pour me donner l'ame;
Mais je ne serai point ingrat ni malfaisant,

«Car j'eprouve une joie immense quand je tombe
Dans le gosier d'un homme use par ses travaux,
Et sa chaude poitrine est une douce tombe
Ou je me plais bien mieux que dans mes froids caveaux.

«Entends-tu retentir les refrains des dimanches
Et l'espoir qui gazouille en mon sein palpitant?
Les coudes sur la table et retroussant tes manches,
Tu me glorifieras et tu seras content;

«J'allumerai les yeux de ta femme ravie;
A ton fils je rendrai sa force et ses couleurs
Et serai pour ce frele athlete de la vie
L'huile qui raffermit les muscles des lutteurs.

«En toi je tomberai, vegetale ambroisie,
Grain precieux jete par l'eternel Semeur,
Pour que de notre amour naisse la poesie
Qui jaillira vers Dieu comme une rare fleur!»


LE VIN DES AMANTS
(Вино любовников)

Aujourd'hui 1'espace est splendide!
Sans mors, sans eperons, sans bride,
Partons a cheval sur le vin
Pour un ciel feerique et divin!

Comme deux anges que torture
Une implacable calenture,
Dans le bleu cristal du matin
Suivons le mirage lointain!

Mollement balances sur l'aile
Du tourbillon intelligent,
Dans un delire parallele,

Ma soeur, cote a cote nageant,
Nous fuirons sans repos ni treves
Vers le paradis de mes reves!


TOUT ENTIERE
(Все нераздельно)

Le demon, dans ma chambre haute,
Ce matin est venu me voir,
Et, tachant a me prendre en faute,
Me dit: «Je voudrais bien savoir,

«Parmi toutes les belles choses
Dont est fait son enchantement,
Parmi les objets noirs ou roses
Qui composent son corps charmant,

«Quel est le plus doux.» — O mon ame!
Tu repondis a 1'Abhorre:
«Puisqu'en Elle tout est dictame,
Rien ne peut etre prefere.

«Lorsque tout me ravit, j'ignore
Si quelque chose me seduit.
Elle eblouit comme 1'Aurore
Et console comme la Nuit;

«Et l'harmonie est trop exquise,
Qui gouverne tout son beau corps,
Pour que l'impuissante analyse
En note les nombreux accords.


LE POISON
(Отрава)

Le vin sait revetir le plus sordide bouge
D'un luxe miraculeux,
Et fait surgir plus d'un portique fabuleux
Dans l'or de sa vapeur rouge,
Comme un soleil couchant dans un ciel nebuleux.

L'opium agrandit ce qui n'a pas de bornes,
Allonge l'illimite,
Approfondit le temps, creuse la volupte,
Et de plaisirs noirs et mornes
Remplit l'ame au-dela de sa capacite.

Tout cela ne vaut pas le poison qui decoule
De tes yeux, de tes yeux verts,
Lacs ou mon ame tremble et se voit a I'envers...
Mes songes viennent en foule
Pour se desalterer a ces gouffres amers.

Tout cela ne vaut pas le terrible prodige
De ta salive qui mord,
Qui plonge dans 1'oubli mon ame sans remords,
Et, charriant le vertige,
La route defaillante aux rives de la mort!




 LE SERPENT QUI DANSE
 (Танцующая змея)

Que j'aime voir, chere indolente,
De ton corps si beau,
Comme une etoffe vacillante,
Miroiter la peau!

Sur ta chevelure profonde
Aux acres parfums,
Mer odorante et vagabonde
Aux flots bleus et bruns

Comme un navire qui s'eveille
Au vent du matin,
Mon ame reveuse appareille
Pour un ciel lointain.

Tes yeux, ou rien ne se revele
De doux ni d'amer,
Sont deux bijoux froids ou se mele
L'or avec le fer.

A te voir marcher en cadence,
Belle d'abandon,
On dirait un serpent qui danse
Au bout d'un baton.
Sous le fardeau de ta paresse
Ta tete d'enfant
Se balance avec la mollesse
D'un jeune elephant,

Et ton corps se penche et s'allonge
Comme un fin vaisseau
Qui roule bord sur bord et plonge
Ses vergues dans l'eau.

Comme un flot grossi par la fonte
Des glaciers grondants,
Quand 1'eau de ta bouche remonte
Au bord de tes dents,

Je crois boire un vin de Boheme,
Amer et vainqueur,
Un ciel liquide qui parseme
D'etoiles mon coeur.


HARMONIE DU SOIR
(Гармония вечера)

Voici venir les temps ou vibrant sur sa tige
Chaque fleur s'evapore ainsi qu'un encensoir;
Les sons et les parfums tournent dans I'air du a soir;
Valse melancolique et langoureux vertige!

Chaque fleur s'evapore ainsi qu'un encensoir;
Le violon fremit comme un coeur qu'on afflige;
Valse melancolique et langoureux vertige!
Le ciel est triste et beau comme un grand reposoir;

Le violon fremit comme un coeur qu'on afflige,
Un coeur tendre, qui hait le neant vaste et noir!
Le ciel est triste et beau comme un grand reposoir;
Le soleil s'est noye dans son sang qui se fige.

Un coeur tendre, qui hait le neant vaste et noir,
Du passe lumineux recueille tout vestige!
Le soleil s'est noye dans son sang qui se fige...
Ton souvenir en moi luit comme un ostensoir!

								
To top